Читать онлайн «Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна великого феникса». Страница 76

"Галлио. Прости меня, моя возлюбленная, поскольку я - джентльмен. Луна по сравнению с твоей яркой красотой - просто шлюха, Антониева Клеопатра всего лишь черномазая доярка, а Елена Троянская - уродка.

Инжениозо. Видите - "Ромео и Джульетта"! Какой чудовищный плагиат. Пожалуй, он еще преподнесет нам целую книгу Сэмюэла Дэниела.

Галлио. О ты, кто для меня всего милей,

Цветок полей и воплощенье грезы,

Ты лучше нимф, ты краше всех людей,

Белее голубка, алее розы!

Одарена такою красотой,

Что мир погибнет, разлучась с тобой".

Как и предупреждал Инжениозо, Галлио говорит словами Шекспира - это вторая строфа из "Венеры и Адониса", лишь слегка измененная им в одном месте. И Инжениозо реагирует адекватно: "О, сладостный мистер Шекспир!" Что именно он имеет в виду? Выражает ли он удовольствие, услышав знакомые шекспировские строки, или он так обращается к Галлио? Или - и то и другое? Далее Галлио демонстрирует нешуточную начитанность в английской поэзии, цитируя строки Спенсера, Кида, Марло, объясняя восхищенному Инжениозо:

"В то время, как другие кавалеры дарят своим дамам сердца драгоценные камни и золото, я предлагаю им бриллианты моего ума, моего воображения, ценность которых воистину неизмерима". Галлио торопится на званый обед, где его ожидают друзья - некая графиня и лорды. Поэтому он поручает Инжениозо набросать для него любовное стихотворение.

"Инжениозо. Мое перо - ваш верный вассал - ждет ваших приказаний. В каком роде надо для вас написать?

Галлио. Не в одном роде... напиши в двух или трех разных родах, как у Чосера, как у Гауэра, как у Спенсера и как у мистера Шекспира. Мне бы очень понравились стихи, которые звучали бы так:

Как только диска солнечного пламя

Швырнул в пространство плачущий восход... и т.д.".

Эти строки - начало шекспировской поэмы "Венера и Адонис", а пометка "и т.д." в тексте пьесы означает, что исполнитель роли Галлио должен продекламировать всю строфу, а может быть, и более того. Но Галлио не успокаивается: "О, сладостный мистер Шекспир! Я повешу его портрет в моем кабинете при дворе!"

Похоже, что Галлио смеется: как известно, ни одного достоверного прижизненного портрета Шекспира нет и никогда не было. Где же он вознамерился раздобыть шекспировский портрет для своего кабинета при дворе?

Инжениозо декламирует стихи из "Троила и Крессиды" Чосера (с некоторыми собственными добавлениями), но Галлио бранит и его и Чосера, отвергает Спенсера и настойчиво требует поэзии "в духе мистера Шекспира". Только когда Инжениозо читает свои стихи, имитирующие шекспировские, Галлио удостаивает его похвалы: "Достаточно, я из тех, кто может судить по достоинству, как в поговорке: "Узнаю быка по когтям" {Галлио пародирует известную латинскую поговорку: "Узнаю льва по когтям.}. Хвалю тебя, в этих стихах есть подлинная искра. Пусть другие хвалят Спенсера и Чосера, я же буду поклоняться сладостному мистеру Шекспиру и, дабы почтить его, буду класть его "Венеру и Адониса" под свою подушку, как это делал, как говорят, какой-то король, который спал, положив книги Гомера в изголовье".

Галлио произносит длинные тирады со ссылками на Цицерона и Ронсара, дает свой перевод малоизвестной итальянской поговорки, свободно цитирует по памяти Вергилия, замечая при этом, что правильную латынь, такую, как у него, можно услышать только в Реймсе или в Падуе: "Это мой обычай использовать в разговоре знание латинских, греческих, французских, итальянских, испанских поэтов". Неоднократно Галлио говорит и о собственной поэзии, слава о которой, оказывается, уже разнеслась по всей стране! Но - "наши английские профаны кое в чем извратили благородный дух моей поэзии".

Хотя Инжениозо часто отпускает в сторону саркастические реплики в адрес Галлио, его поэтических занятий он не осмеивает. Более того, он выполняет распоряжение Галлио (ибо тот действительно не просит, а распоряжается) написать (набросать) для него стихи о его даме сердца и диалог между ней и Галлио. "Потом я вернусь, - говорит Галлио, - и просмотрю эти стихи, подправлю и доведу до совершенства". Вот какая интересная форма творческого содружества: один делает литературные заготовки, а другой их корректирует и доводит до совершенства. И в таких литературных подмастерьях у Галлио, судя по всему, ходит не один Инжениозо, но и другие, окружающие эксцентричного мецената, "гении и их компаньоны". Постоянные восхваления Шекспира, декламация шекспировских стихов (не так уж широко тогда распространенных) заставляют внимательно приглядеться к фигуре Галлио. Ведь таких шумных восторгов и такого знания шекспировских текстов мы больше не встретим в эту эпоху нигде! Даже Фрэнсис Мерез - тоже "университетский ум" - примерно в это же время, высоко оценивая шекспировские произведения, делает это в несомненно более сдержанной манере.

Поскольку большинство героев "парнасских" пьес явно имеют реальных протагонистов, исследователи XX века неоднократно пытались их определить; особенно хотелось им узнать, кто же скрывается за маской Галлио. Как бы он ни изощрялся, ясно, что Галлио не простой студент (или бывший студент) Кембриджа. Он - аристократ, его друзья - графы и лорды, он был недавно в других странах, в том числе в Италии, участвовал в походах Эссекса, собирается в Нидерланды, он - кемб-риджец, но у него есть кабинет и в Оксфорде и при дворе, он покровительствует бедным студентам, писателям, ученым. Мы узнаем также, что он учился в университете в Падуе и приобрел там драгоценный меч из толедской стали, что некий граф хотел бы выдать за него свою дочь. И при этом он, оказывается, известный, даже прославленный поэт, для которого университетская пишущая братия делает поэтические и драматургические заготовки! Его речи насыщены нешуточной эрудицией; и все время он сворачивает на "сладостного мистера Шекспира" - без его портрета и без его книг под подушкой Галлио прямо жить не может; и похоже, что когда он говорит все это, то как-то странно посмеивается...

Инжениозо представил молодого эксцентричного лорда как шута, и это именно такой - а может, и тот самый шут, каким хочет быть Жак-меланхолик, вельможа из окружения опального Герцога в шекспировской пьесе "Как вам это понравится":

"Я жду как чести пестрого камзола!"

Традиционный шут - слуга низшей категории, пария, почти что живая кукла, игрушка и забава для своего господина и его гостей. Но для выполнения этой функции шуту, при всей его социальной ничтожности, разрешается делать то, что не дозволяется никому другому: смеяться надо всем я говорить правду, даже неприятную. Вот этой-то единственной привилегией шута и хочет обладать Жак. Галлио, странный персонаж "парнасской" пьесы, - это Жак, осуществивший свою мечту, скрывающий свое лицо и подлинное имя под маской шута и под шутовским именем.

Высказывалось предположение, что под личиной Галлио кембриджские остроумцы вывели графа Саутгемптона, который закончил колледж св. Джона за десятилетие до того, участвовал в походах Эссекса, покровительствовал нескольким писателям (в том числе, как принято считать, - Шекспиру). Его Лесбией могла быть Елизавета Вернон, на которой он тайно женился в 1598 году. "Точки совпадения" у Саутгемптона с Галлио действительно есть, но есть и серьезные несоответствия. Это и десятилетний разрыв между временем окончания Саутгемптоном университета и временем (пусть даже приблизительным) действия пьесы, и то, что Саутгемптон никогда не был в Падуе, и то, что по своему характеру и интересам он мало был склонен к шутовству. Еще более веские возражения связаны с именем поэта Джона Уивера, о котором Галлио говорит как о своем прославившем его однокашнике. Джон Уивер учился в колледже Королевы с 1594 по 1598 год и ни по колледжу, ни по времени пребывания в Кембридже никак не может считаться однокашником Саутгемптона. Профессор Д.Б. Лейшман {6}, издавший и прокомментировавший в 1949 году "парнасские" пьесы, и другие исследователи так и не смогли назвать подходящего однокашника Уивера, который мог бы послужить прототипом Галлио.

Однако такой подходящий по всем параметрам воспитанник колледжа Королевы (и даже одногодка Джона Уивера) есть, и я могу наконец назвать его имя - это Роджер Мэннерс, 5-й граф Рэтленд.

Он занимался в Кембридже с 1587 по 1595 год, причем первые два года именно в колледже Королевы, со студентами которого продолжал поддерживать тесные связи и после перехода в другой кембриджский колледж; потом, закончив курс обучения, часто бывал в Кембридже и провел там последние месяцы своей жизни. Уивер знал Рэтленда, и это подтверждается тем, что одна из первых эпиграмм в его книге "Эпиграммы старого покроя, а также новейшей моды" {7} посвящена Рэтленду; а вообще в книге всего несколько знатных адресатов, не считая королевы Елизаветы. Зато там присутствуют Джонсон и Марстон {Которые, как читатель уже знает, позже оплачут Рэтленда в честсровском сборнике.}!