Читать онлайн «Столконовение цивилизаций: крестовые походы, джихад и современность». Страница 106

Победа японцев над флотом императорской России в 1905 году была с энтузиазмом встречена колониальным миром. Для многих это стало свидетельством возрождения Азии, и многочисленные националисты-интеллектуалы в колониях рассматривали Страну восходящего солнца как потенциального союзника. В Бенгалии, как и на Яве, новости об успехе Японии доходили и до сельского населения. Традиционная культура архипелага внесла мистический элемент в эту историю: пошли слухи о большом корабле, «который приплывет сквозь облака вместе с японской армией, которая победит голландцев». Еще более фантастическую надежду выразил «Ал-Имам», мусульманский журнал, выпускавшийся в Сингапуре: якобы Япония, нуждавшаяся в обращении в одну из мировых религий для выживания в современном мире, вполне может выбрать ислам. Почему? Потому что только ислам гарантировал расовое равноправие, тогда как христианство — религия «белых империй» — никогда не относилось к японцам как к равным, и поэтому, как отмечалось в газете, «читателя не удивит, если мы скажем, что мусульманская Япония станет лидером всех народов к востоку от Бабал-Мандаба “ключа к Красному морю”[177]. Даже когда стало ясно, что звезда и полумесяц не заменит японцам восходящее солнце, Япония по-прежнему оставалась источником вдохновения для азиатского национализма[178]. Но вскоре, и не менее сильно, задули и другие ветры.

В 1914 году голландский марксист Хенрик Снивлиет основал Индийскую социал-демократическую ассоциацию. Она состояла из горстки марксистов, включая Тан Малаку и Семауна, позже ставших основателями Индонезийской коммунистической партии (КИИ). До этого они вступили в «Сарекат Ислам», чтобы заниматься там «работой с массами». Победа Русской революции 1917 года создала врага и Японии, и всем ярым националистам. Последователи Тан Малаки и его товарищей теперь начали открыто агитировать в рамках «Сарекат Ислама» за более явную революционно-освободительную позицию партии. Делегация от организации посетила Конференцию тружеников Востока в Баку в 1920 году. Именно здесь, в присутствии сотен делегатов от разных стран мусульманского мира, Григорий Зиновьев, бывший тогда председателем Коминтерна, крайне эмоционально призвал мусульманский мир начать джихад против всех империй. В ответ раздались аплодисменты и выстрелы в воздух.

В 1921 году коммунистическая фракция в «Сарекат Ислам», включавшая членов, совершивших хадж в Мекку, потребовала на ежегодном съезде организации «совершить революцию в интересах угнетенного народа». О настроении на съезде можно судить по тому, что в рамках даже самой умеренной группы Агуса Салима постоянно подчеркивалось, что якобы Мухаммед проповедовал социализм за 12 сотен лет до Маркса. Салим осудил «двойственную душу» КПИ и выступил в защиту «чистой души “Сарекат Ислам”». Расцвет «чистой души» КПИ породил замечательную личность Мохаммада Мисбаха (1876–1926) или «Красного хаджу» («Хаджа» — значит «совершивший паломничество в Мекку»).

Совершавшиеся в различных частях света попытки создать политические организации, включавшие и исламистов, и коммунистов, терпели неудачи. Но иногда такие усилия порождали отдельных личностей, для которых подобный синтез был возможен: хаджа Мисбах был именно такой личностью. Он сыграл важную роль в антиколониальной борьбе и был сослан на Ириан (название Новой Гвинеи на Яве) вместе с арестованными членами КПИ в конце 1920-х годов[179].

После раскола организации большинство ее членов перешли к радикалам. «Сарекат Ислам» продолжила свое существование, но перестала быть массовой организацией и через нескольких лет исчезла. Все больше ортодоксальных мусульман обретали сторонников в модернистских исламских организациях; незначительное их число перешло в «Нахдлатул Улама» (НУ), партию, основанную в 1926 году как противовес ортодоксальному модернистскому исламу и крайне критично настроенную по отношению к синкретичному суфизму.

Удивительно, что именно тропический ислам дал рождение тому, что позже стало крупнейшей коммунистической партией за пределами Китая и России. КПИ выросла, она организовала профсоюзы, руководила забастовками и создала целую издательскую сеть.

Тогда же, как и другие коммунистические партии, она приняла диктат Москвы, но в редких случаях, когда она получала полезный совет из столицы СССР, партия чаще всего принимала решение проигнорировать его. В 1927 году Москва предостерегала против преждевременного восстания на Яве, когда было очевидно, что местные условия были еще весьма неблагоприятными. КПИ пренебрегла предостережениями Москвы, подняв антиколониальное восстание. Народ был не готов к этому, и КПИ легко оказалась в изоляции. Примечательно, что две провинции — Бантен и Западная Суматра, — в которых восстание было особенно яростным, являлись самыми мусульманскими!

Месть голландцев была устрашающей, несколько сотен коммунистов и сочувствующих были расстреляны. Тринадцать тысяч индонезийцев были задержаны, шесть тысяч коммунистов оказались в заключении или были депортированы. В тюрьме лидеры КПИ решительно отказывались признать, что они совершили ошибку. Они страстно выступали против Тан Малаки, представителя Коминтерна, выступавшего против революционного восстания. Эта тема оставалась очень важной до 1965 года.

Вскоре на первый план вышло новое поколение — это было уверенное в своих силах, насмешливое, дерзкое и полное надежд. Все это отразилось в поэзии данного периода, один из главных представителей которой, Хайрил Анвар, самоучка, лингвист и представитель богемы, смог выразить дух эпохи. Анвару было всего двадцать семь лет, когда он умер, сраженный смертельным трио — тифом, туберкулезом и сифилисом, атаковавшими его одновременно. У него не было времени на религию. Его наследие включает короткую поэму «Рай»: «Как мать, и бабушка, и семь поколений до них, я хочу попасть в рай, в котором, как говорят “Джамия Ислам” и “Мухаммадья”, текут молочные реки. И тысячи гурий повсюду.

Но внутри меня насмешливый рассудочный голос говорит: “Ты когда-нибудь высыхал, вымокнув в синем море? Коварные искушения, ждущие в каждом порту? И вообще, кто знает точно, что там есть гурии с голосами, глубокими и сильными, как у Нины, и глазами, блестящими, как у Яти?”»

Каждую ночь на протяжении восьми лет заключенные острова Буру в Индонезии боролись с жестокостью, болезнями и наступающим безумием, рассказывая истории другим политзаключенным. Это поддерживало в них надежду. Слушая, пленники моментально забывали, где они находились и о тех, кто приговорил их к годам страданий. Рассказчиком был Прамудья Ананта Тур, интеллектуал, представитель левых сил и блестящий беллетрист. Заключенный в тюрьму после военного переворота в Джакарте в 1965 году, он провел 12 лет в аду под названием остров Буру — тропическая версия сибирского ГУЛАГа. Более 3000 ночей Прамудья заставлял себя и других пленных сосредотачиваться на другом мире, в котором вымысел ненавязчиво смешивался с историей.

Это не было его первым тюремным заключением, что дало возможность сравнить колониальные тюрьмы в настоящем и прошлом. Сомневаться не приходилось. Условия были качественно хуже, чем почти два десятилетия назад, когда в 1947–1949 годах он находился в заключении в Бакитдури. В те времена, после Второй мировой войны, он был активным участником революционноосвободительной борьбы против Нидерландов. Тюремные надзиратели в колониальный период, в отличие от своих преемников, не лишали его письменных принадлежностей, и именно в Бакитдури он написал свой первый роман «Беглец», шедевр из 170 страниц, блестящий по композиции и превосходящий по содержанию произведения Альбера Камю, с которым иногда сравнивали его западные критики.

Диктатура Сухарто лишила его свободы без объяснения причин и оправдания. Властям не нравились его идеи; многим хотелось, чтобы его ум навсегда угас, а часть из них хотела просто заткнуть ему рот. Он был самым выдающимся индонезийским романистом, известным в интеллектуальных кругах США и других стран. Они не осмелились казнить его, но надеялись, что тяжелые условия заключения поспособствуют в решении этой проблемы, подобно тому, как это происходило в фашистской Италии при Муссолини, когда тот приказал не казнить Антонио Грамши, а «прекратить работу его мозга». Было время, когда Прамудья был уверен, что уже никогда не покинет архипелаг живым.

В «Немом монологе» — впечатляющем рассказе о годах, проведенных им в тюрьме, — в скромной, сжатой прозе он описывает узаконенную жестокость нового режима. Старое грузовое судно, на котором его и еще 800 заключенных перевозили на Буру, напомнило ему о «кули на судне капитана Бонтеко, похищенных китайцах на судне Миченера, направлявшегося на Гавайи, и четырех миллионах африканцев, погруженных на британские и американские судна для перевозки через Атлантику». В те периоды, когда голландские власти чувствовали себя неуверенно и неуютно, они стремились использовать все возможные способы держать местное население в повиновении, например, зная об одержимости яванцев чистотой, голландцы препятствовали ее наведению, чтобы унизить заключенных и лишить их достоинства. Плавучая тюрьма нового режима была намного хуже: камеры пленников прилегали к уборной, и во время шторма эти два помещения превращались в одно. Постоянная жестокость и голод оставляли шанс на выживание лишь самым здоровым. Тур описывает меню заключенных: