Читать онлайн «Доктрина шока». Страница 103

Еще более сильную идеологическую отдачу вызывало желание Белого дома помешать будущему иракскому правительству отказаться от экономических законов Бремера — стремление фиксировать перемены в момент кризиса было обязательным с самого начала осуществления программ «структурной перестройки» МВФ. С точки зрения Вашингтона не было смысла вводить самый передовой порядок в мире для инвестирования, если бы независимое иракское правительство могло через несколько месяцев изменить эти законы. Большинство законов Бремера юридически оказались в «серой зоне» и не были по-настоящему легитимными, поэтому администрация Буша упорно стремилась создать новую конституцию Ирака — сначала временную, которая должна была закрепить законы Бремера, а затем постоянную, которая должна была сделать то же самое (хотя тут дело кончилось неудачей).

Многие юристы удивлялись тому, насколько Вашингтон озабочен созданием конституции. На первый взгляд казалось, что не было никакой необходимости создавать новый документ «с нуля» — иракская конституция 1970 года, которую Саддам полностью игнорировал, была вполне пригодной для жизни страны, перед которой стояли куда более срочные задачи. Что еще важнее, процесс создания конституции достаточно мучителен для любой страны, даже когда в ней царит мир. При этом на поверхность выходят все скрытые конфликты, соперничество, предрассудки и напряжения. Ирак после Саддама был разбитой и неустойчивой страной, и вынуждать ее, причем дважды, создавать конституцию означало усиливать разногласия в обществе. И эти переговоры действительно обнажили конфликты, которые до сих пор не сглажены и могут привести к разделению страны.

План Бремера по приватизации 200 государственных компаний, как и снятие всяких ограничений с торговли, многие иракцы восприняли как очередную войну со стороны США. Люди увидели, что иракские компании станут привлекательными для иностранных инвесторов лишь в том случае, если две трети их работников уволят. В одной из самых крупных государственных компаний Ирака, которая объединяет семь фабрик по производству кулинарного жира, мыла, жидкости для мытья посуды и других необходимых вещей, мне рассказали историю ее приватизации. Эта история ярко показывает, как планы приватизации усиливали вражду.

Я отправилась на комплекс фабрик в пригороде Багдада и там познакомилась с Махмудом, 25-летним уверенным в себе человеком с аккуратной бородой. Он рассказал, что работники фабрики через полгода после вторжения американцев «испытали шок, узнав, что их предприятие будет продано. Если компанию покупает частный инвестор, первым делом он произведет сокращение штатов, чтобы получить больше денег. А нас ждала крайне тяжелая участь, потому что фабрика была единственным источником заработка». И тогда группа из 17 работников, включая Махмуда, которых тревожило будущее, отправилась в кабинет одного из своих начальников. Произошла драка: один работник ударил начальника, его охранник в ответ начал стрелять в рабочих, те набросились на охранника. Он провел месяц в больнице. Через два месяца произошло еще более жестокое столкновение. Когда начальник с сыном шел на работу, в него стреляли, тяжело ранив. В конце нашего разговора я спросила Махмуда, что случилось бы, если фабрику все-таки продали бы, невзирая на недовольство рабочих. Он ответил с доброй улыбкой: «Тут есть две возможности. Либо мы подожжем фабрику и дадим ей сгореть дотла, либо мы сами придем туда и взорвемся. Но приватизации не будет». Это звучало как предупреждение — одно из многих — о том, что команда Буша явно переоценила свою способность сделать иракцев послушными с помощью шока.

Мечты Вашингтона о приватизации наткнулись на еще одно препятствие: фундаментализм свободного рынка наложил свой отпечаток и на саму оккупацию. Власти, засевшие в «зеленой зоне», имели слишком мало сотрудников и ресурсов, чтобы осуществить свои амбициозные планы, особенно учитывая решительное сопротивление людей, подобных Махмуду. Как пишет сотрудник газеты Washington Post Раджив Чандрасекаран, временное коалиционное правительство было настолько крохотным, что за грандиозную задачу приватизации государственных фабрик Ирака в нем отвечало всего-навсего три человека. «Вам не стоит за это браться», — советовали им гости из Восточной Германии; когда в этой стране распродавались государственные активы, за проект отвечало 8000 человек30. Короче говоря, коалиционное правительство само было в такой мере приватизированным, что не могло провести приватизацию в Ираке.

Кроме малого штата у коалиционной администрации была еще одна проблема — в ней работали люди, которые с глубоким недоверием относились к государственному сектору, а потому задача воссоздания государства с нуля была им не по силам. Политолог Майкл Вулф объясняет это так: «Консерваторы не способны управлять хорошо по той же причине, по которой вегетарианец не способен приготовить первоклассное блюдо из говядины. Если человек думает, что делает нечто не совсем правильное, он вряд ли сможет это сделать хорошо». И Вульф добавляет: «Если говорить о правлении, то консерватизм — это катастрофа»31.

Именно это показал Ирак. Многие говорили, что Временная коалиционная администрация, назначенная США, состояла из слишком юных и неопытных людей; фактически 20 с небольшим республиканцев были назначены на ключевые посты, позволявшие им распоряжаться бюджетом Ирака в 13 миллиардов долларов32. Конечно, незрелость этой так называемой щенячьей команды вызывает удивление, но не это ее главный недостаток. Это были не просто знакомые между собой политики, но передовые бойцы американской контрреволюции против всех остатков кейнсианства. Многие из них были тесно связаны с фондом Heritage, который с самого своего основания в 1973 году был центром фридманизма. Поэтому не важно, были это 22-летние стажеры Дика Чейни или 60-летние руководители университетов, важно, что все они были пропитаны антипатией к государству и управлению; это помогало им демонтировать системы социальной защиты и государственного образования у себя на родине, но не помогало создавать государственные институты взамен уничтоженных.

Фактически многие из них не верили в необходимость такого строительства. Джеймс Хевмен, ответственный за восстановление иракского здравоохранения, по идеологическим причинам был противником бесплатной государственной системы заботы о здоровье; поэтому в стране, где детская смертность в 70 процентах случаев вызвана излечимыми болезнями, такими как расстройство желудка, а медицинские инкубаторы для герметизации заклеивают липкой лентой, он видел свою главную задачу в приватизации системы распределения лекарств33.

Нехватка опытных государственных служащих в «зеленой зоне» не объясняется простой оплошностью — она следствие того, что оккупация Ирака с самого начала была радикальным экспериментом по созданию «оболочечного» правительства. К тому времени как интеллектуальные столпы общества прибыли в Багдад, все важнейшие роли в реконструкции Ирака уже были переданы Halliburton и KPMG. Задача государственных служащих сводилась к распределению денег на мелкие расходы — в Ираке это означало, что они вручали бумажные пакеты со стодолларовыми купюрами подрядчикам. Это картинно отображало роль правительства в корпоративистском государстве — работать конвейерной лентой для передачи общественных денег в частные руки.

Эта непрерывно движущаяся лента конвейера порождала ненависть к США среди иракцев, требовавших, чтобы Ирак согласился на радикальный свободный рынок без государственных субсидий или защиты торговли. В одной из многочисленных лекций для иракских бизнесменов Майкл Флейшер объяснял, что «защищенный бизнес никогда не становится соревнованием»34. Похоже, он не замечал комизма этой ситуации, поскольку Halliburton, Parsons, KPMG, Исследовательский институт Триангла, Blackwater и другие американские корпорации, которые наживались на реконструкции Ирака, находились под сильнейшей защитой: правительство США с помощью войны создавало новые рынки, не позволяя их конкурентам даже вступать в состязание, затем оплачивало их работу, гарантируя в придачу также и прибыль, — и все это за счет денег налогоплательщиков. Крестовый поход чикагской школы, который начался с желания демонтировать статичный и протекционистский «Новый курс», достиг своего апогея, породив корпоративный «новый курс». Это была простая и более опустошительная форма приватизации — не надо было передавать из одних рук в другие больших активов, достаточно скармливать корпорациям деньги из государственных сундуков. Можно обойтись без инвестиций и бухгалтерии, а доходы это приносит неимоверные.