Читать онлайн «Россия и русские в мировой истории». Страница 150

Примечательно, что журнал «Форин Афферз» отметил работы геополитиков-эзотериков поощрительной статьей[625], показав, что при угрозе возрождения России как христианской цивилизации Запад предпочтет этому альтернативному проекту мира любые нехристианские построения, этноландшафтный мистицизм, язычество с претензией на универсализм, смесь одновременно космополитизма и фашизма. Орган американского Совета по внешним сношениям, похоже, предпочитает, чтобы именно неоевразийство и гностическая историософия «третьего пути» узурпировала в России нелиберальный ответ глобализации. Это помогает вытеснить из дискуссии не только Россию и русских как живое явление мировой истории, но вообще сокрыть суть сегодняшнего спора о смысле бытия. Вселенский характер этого противостояния выражен В. Максименко:

«В метафизическом смысле глобалистская идеология стремится подменить «Новое время христианского благовестия, содержащее обетование новой твари антихристианской фальсификацией в утопии нового секулярного «мирового порядка»» — novus ordo saeculorum («Новый порядок на века» — девиз на государственной печати США)[626].

Отечественный либерал как прежде отвергает русский исторический и духовный опыт, соединив в себе сегодня преклонение перед Европой петербургской России XVIII века, отвращение ко всему русскому и православному раннего большевизма с уже не наивным, а воинствующим невежеством во всем, что за пределами истмата эпохи застоя. Постсоветское западничество, в отличие от духовного поиска XIX века, перестало быть стороной русской общественной мысли. На обывательском уровне оно поражает убогостью запросов и «скотским материализмом», на «элитарном» — удручающим духом смердяковщины: «Я всю Россию ненавижу-с». Но русский интеллигент прошлого, околдованный улыбкой Джоконды и шекспировскими страстями, блеском картезианской логики и жаждой познания Гете и павший перед заклинанием «свободы, равенства и братства», увидел бы на пороге III тысячелетия лишь кабалистические столбики компьютерных расчетов и следы ростовщика во всем, этого подлинного хозяина liberte, крушителя цивилизаций и могильщика самой великой европейской культуры.

Российский либерал предает не только русскую историю, но и родовое философское гнездо — наследие Просвещения в его идеалистической интерпретации, питавшей в Новой истории сознание и пафос прекраснодушных великих либералов прошлого, которые, будучи воспитаны в христианских понятиях о примате духа над плотью, были готовы взойти за свои идеалы на эшафот.

Им был бы непонятен тезис о жизни как высшей ценности по сравнению со свободой, верой, отечеством, честью, долгом, любовью. А. С. Панарин, не утративший веры в «грандиозный социокультурный проект Просвещения», показал его полное разрушение современным неолибертарианством.

Только внешняя сторона глобальной либеральной революции выражает прежные штампы эпохи модерна — прогресс, всеобщее благоденствие, демократия, равенство, пафос защиты слабых и обездоленных. На деле же перед нами «эзотерический глобализм правящих элит, образующих консорциум правящего меньшинства, последовательно отстраняющегося от всех местных интересов, норм и традиций. А большинство из массовых завоеваний великой эпохи модерна оказываются вообще не совместимы с логикой глобализации»[627], что в первую очередь касается священного понятия демократии и суверенитета государства-нации. Такова судьба «демоса» и его мнимой «кратки». Современный гпобализм совершенно очевидно демонстрирует, что демократия и либерализм не тождественные понятия.

Западническая интеллигенция, похоже, и далее с пиететом принимает менторские назидания США в области демократии, прав и свобод, препятствуя державному пробуждению России и ее самостоянию в истории. Россия должна научиться играть по придуманным другими правилам и «как можно дружественнее оппонировать Вашингтону», что будет «конструктивной асимметрией»[628].

Никогда еще столь трагически не расходились интересы западничества с интересами страны — и ее долготерпеливого народа, и ее национального капитала, нуждающегося в протекционизме. Любого, кто отстаивает интересы России, не совпадающие с интересами Запада, обвиняют в изоляционизме. Но нынешнее унижение России — следствие утраты ею роли самостоятельного исторического явления. С ней вообще перестанут считаться, продолжая опекать идеологических клевретов из разных фондов и советов. Если же Россия возродится. Запад не сможет и не захочет изолировать такую системообразующую величину. Но прежняя идеологическая элита станет ненужной, ей будет отказано в членстве в мировой олигархии. Она же этого не желает. Вопрос, почему невиданное по самоотрицанию западничество все еще находит опору среди интеллигенции, не объект публицистических эмоций. Этот определивший катастрофу России кризис сознания должен быть предметом изучения и излечения. Нынешний профессор — либо либерал-западник, либо марксист-ленинец. Но двукратное в последнем веке II тысячелетия Христа русское самопредательство в пользу западных идей обошлось дорого. Pax Americana как воплощение novus ordo saeculorum — вот итог всех универсалистских химер XX века, как марксистских, так и либеральных, «всемирного братства труда», общеевропейского дома, «единого мира». Однако в этом Pax Americana сознание и души самих американцев — веселых, красивых, добродушных и доброжелательных — такая же арена вселенской борьбы добра и зла.

Америке, охваченной сентябрьским ужасом, пропагандистская машина в основном тиражировала дух самонадеянности силы «нации-искупительницы», веру в свою роль «орудия Бога» (что парадоксально совпадает с ваххабизмом). И некоторые голоса в дни траура по погибшим, заплатившим своими жизнями за безудержные мировые амбиции своего государства, впечатляли нехристианской глорификацией материального «царства человеческого»: «Соединенные Штаты стали мишенью, потому что мы есть могущество, богатство и добро… наши центры и тотемы возбуждают страх и гнев у тех в мире, что ощущают себя ничтожествами… Соединенные Штаты… есть то лучшее, что этот мир способен представить… Отстроим наши поверженные иконы! Наши граждане погибли, но стекло и металл будут восстановлены, и мы тогда вывесим миллионы флагов…»[629]. Однако, к счастью, в Америке есть и другие голоса. Они не называют «дом торговли» иконой и скорбят не о стекле и металле, а о душах. Священник Дж. Фолуэлл и комментатор П. Робертсон обратились по радио к соотечественникам и призвали их осознать, что Америка разгневала Бога: «Мы возомнили себя неуязвимыми и погрязли в погоне за благополучием, богатством, материальными и физическими наслаждениями»[630].

Навязанный всему миру почти на век спор между коммунистическим и либеральным универсализмом был исключительно спором о форме владычества над этим миром — «царством человеческим», о другом этим Левиафанам, боровшимся против идеи «Царства Божия», было спорить нечего. Ставка на европейского «прометеевского» индивида оказалась удачливее, чем на русского «иоанновского» человека: Запад построил свой рай на земле, действительно поражающий благосостоянием, но более ничем другим. Глобальное сверхобщество, проповедуемое сначала марксизмом, затем либерализмом, становится подобно идее «Рима» — translatio imperil, переходящей то с Запада на Восток, то обратно с Востока на Запад, но все так же продолжая «дело Революции с большой буквы» и возвещая конец 2000-летнего христианства.

Ростовщик под прикрытием идеалов, неосуществимых вне Бога, проносит в который раз незамеченное главное: «Пропустите, не мешайте действовать», «что не запрещено — дозволено». С этим ключом «свобода» — в том числе совести — это не бесспорное право на творчество и сомнение, это признание порока и добродетели, истины и лжи, добра и зла равночестными. Провозглашая устами атлантического пресвитера единое «постхристианское» общество, «Европа Петра» отрекается уже от себя самой, от собственного великого прошлого и исполинской культуры. Ее героика и идеал, романтизм и подвиг, даже Декартово сомнение и «безумство гибельной свободы» — все это изначально задано христианским духом. Ныне «суверенным» в плену плоти и гордыни индивидам чужды «страсти души», их удел — «эгоизм и нарциссизм», как предвещал блестящий философ и теоретик будущего «царства Банка», банкир-ростовщик Ж. Аттали[631]. Что еще могут дать «универсальные права человека», главное из которых — право на незнание истины и на благоустроенную несопричастность борьбе добра и зла…

Наконец, самый главный аспект — смысл человеческой истории в современном неолиберализме и его универсалистском проекте сознательно уничтожается. Изначальный либерализм вырос из ощущения универсальности человеческого бытия и единства истории в человеческом сознании, рожденном нравственным напряжением христианства в противовес языческим и пантеистическим представлениями о круговороте иллюзорных вещей, о бесконечных эманациях, фазах, зонах, в которых не имеет ценности единственность и неповторимость человеческого бытия, а значит, историческая летопись и предание. Новый этический и исторический нигилизм — это философия конца истории. Она парадоксально соединена с традиционными задачами Realpolitik стран, ранее принадлежавших к великой европейской культуре. Это обращает результаты их побед — овладение новыми геополитическими пространствами, приток финансов и неосязаемых активов — результаты, ранее служившие, среди прочего, мощному католическому культуртрегерству «Европы Петра», — в средство уничтожения самой европейской цивилизации и смысла человеческой истории.