Читать онлайн «Великие завоевания варваров». Страница 173

Небольшие миграционные единицы скандинавов начали прибирать к рукам земли в Северной Шотландии и на северных и западных островах Британии к началу IX века. В этом случае логистические проблемы (вроде трудностей в приобретении кораблей) налагали определенные ограничения, которых не знали носители корчакской или вельбарской культуры. Поэтому, как сообщают источники, при последующей экспансии скандинавов в Исландию и Гренландию миграционные единицы должны были организовываться ярлами или менее знатными землевладельцами (holds), обладавшими достаточными средствами для покупки или аренды кораблей. Но в то время как Исландия и Гренландия были практически незаселенными территориями, на севере Шотландии и островах сложилась совсем иная картина, и действия норманнов здесь были весьма агрессивными. О старой гипотезе, включающей в себя этническую зачистку, речи не идет, но местное население так или иначе получило более низкий статус и со временем усвоило культурные традиции чужаков. Следовательно, миграция малыми группами вовсе не обязана была быть мирной. При встречах с местным населением, не обладавшим крупными политическими структурами с региональными центрами, небольшие миграционные единицы могли успешно утвердиться на новой территории силой. Получается, к модели «волна продвижения» мы должны добавить варианты миграции малыми группами, которые действовали обдуманно и/ или агрессивно. И тогда эта модель будет применима к многочисленным случаям прихода чужаков в уже заселенные территории Европы 1-го тысячелетия; не только к вельбарской, корчакской и скандинавской экспансии, но, возможно, и к раннегерманскому переселению к Черному морю в III веке или переходу германцев с Эльбы на Декуматские поля; или даже к передвижению славянских объединений на север и восток в Россию в VII–IX веках.

Из имеющихся у нас данных становится ясно, что нельзя провести четкую грань между волной продвижения и масштабной миграцией. Тот факт, что миграция началась с переселения небольших групп, еще не означает, что ситуация не менялась в дальнейшем. Лучший тому пример из имеющихся у нас – викинги. Изначально набеги и переселение скандинавов в конце VIII – начале IX века осуществлялись исключительно малыми группами. В самом первом вооруженном конфликте принимали участие команды трех судов – возможно, сто человек, – и у нас нет причин полагать, что поселения в Шотландии и на островах основывались куда более крупными группами. Однако, по мере того как нарастало сопротивление и доходы и появлялось желание поселиться в более плодородных областях Британских островов, путь к которым преграждали более крупные политические структуры в виде англосаксонских королевств, более влиятельные скандинавские предводители начали присоединяться к потоку, и среди мигрантов образовались крупные коалиции. Процесс достиг своей кульминации в эпоху Великих армий, с 865 года, когда появились союзы, собранные с целью захвата пригодных для поселения территорий сначала в англосаксонской Англии, а затем и в Северной Франкии. Если ранние набеги осуществлялись группами в сто человек, то войска Великих армий насчитывали от 5 до 10 тысяч. Необходимо помнить и о том, что в эпоху викингов предпочтение отдавалось водным путям, так как это обстоятельство накладывало на мигрантов определенные ограничения, не игравшие роли в других случаях, однако эволюция потока от грабительских отрядов до Великих армий является замечательным (и хорошо описанным в источниках) примером того, как (в случае военного и финансового успеха) изначально скромная по своим масштабам миграция может постепенно привлекать все большее число участников. Для более ранних примеров источниковая база не столь хороша, к тому же у них не было проблем с водным транспортом. Тем не менее набирающая обороты миграция викингов является полезной моделью, на основе которой можно анализировать ряд других миграционных феноменов 1-го тысячелетия, не в последнюю очередь переселение готов во II–III веках и лангобардов в IV–V, которое начиналось с малого, но выросло в масштабе и привело к появлению достаточно крупных войск, способных вести серьезные сражения с римской армией и местными соперниками (вроде карпов). Она отчасти применима и к захвату бывшей римской Британии англосаксами, а также к алеманнам в III веке.

Даже за вычетом наиболее спорных аспектов, весь объем данных по 1-му тысячелетию указывает на необходимость пересмотра существующих на данный момент миграционных моделей. Но помимо продвижения малых групп, замещения элиты и миграционных потоков, постепенно набирающих обороты, источники порой сообщают о крупных, смешанных группах, пускающихся в путь, состоящих из 10 и более тысяч воинов, которых сопровождают зависящие от них женщины и дети. И мало того что такие рассказы вызывают сомнения, будучи слишком близкими к старой гипотезе вторжения, но еще и такого рода миграционные единицы не фигурируют в современных условиях, когда большие, смешанные группы мигрантов срываются с места лишь в том случае, если мотивация политическая и негативная – то есть когда население стремится избежать притеснения, погромов и кровопролития, как было в Руанде в начале 1990-х годов. Но в источниках 1-го тысячелетия представлена совсем иная картина. Они приводят более позитивные мотивы и отмечают определенный уровень организации в группах, вторгшихся с хищническими целями на чужие земли. Можно ли поверить в то, что нам сообщают источники? Следует ли считать переселение крупных, смешанных и организованных групп частью общей картины миграции 1-го тысячелетия?

Даже при применении самых современных методов датировки – вроде анализа ДНК или радиоуглеродного анализа – археологические материалы, способные повлиять на исход этого спора, в лучшем случае являются тупым орудием. По-прежнему ведутся яростные споры о том, сможем ли мы хоть когда-нибудь получить достаточное количество образцов ДНК, доступных для изучения, из человеческих останков 1-го тысячелетия, сохранившихся во влажной и холодной земле Северной Европы. С того времени в демографии произошло слишком много изменений, чтобы процент распределения современных генотипов мог дать нам ясную картину процентного соотношения их предков, живших полторы тысячи лет тому назад, исключая разве что Исландию (действительно уникальный случай), где до прибытия викингов не было собственного населения[689]. Радиоуглеродный анализ тоже может показать, лишь где именно индивид обзавелся коренными зубами. У детей двух иммигрантов, к примеру, зубы будут такими же, как у исконного населения, и к анализу такого рода автоматически прилагается тенденция к занижению важности миграции. Аргументы, построенные на более традиционных типах археологических изысканий – появление в одних регионах предметов или обычаев, характерных для других, – вряд ли будут более убедительными.

Причины тому ясны. К рождению Христа большая часть Европы уже была поделена и возделывалась на протяжении тысяч лет. И поскольку даже самые агрессивные и жаждущие господства иммигранты обычно стремились использовать местных в роли рабочей силы на полях, миграция не сопровождалась опустошением целых областей. Далее, как показывают все компаративные работы (и что подтверждают современные примеры), когда мигранты занимают уже заселенную территорию, итогом – в материальном и нематериальном культурных аспектах – всегда является взаимодействие. Как правило, в материальной культуре той или иной группы есть лишь несколько предметов, обладающих важным значением, которые будут сохраняться, хорошо то или плохо, на протяжении долгого времени. Все остальное при определенных обстоятельствах может изменяться, поэтому вряд ли можно ожидать, что миграция будет сопровождаться полным переносом материальной культуры из пункта А в пункт Б без малейших потерь в условиях 1-го тысячелетия. Некоторые элементы будут сохраняться всегда в материальной культуре региона, в который осуществляется миграция, а поэтому при желании можно объяснить наблюдаемые изменения внутренним развитием сообщества. Разные предметы и идеи могут перениматься и без непосредственного участия людей, и, если археологически наблюдается лишь ограниченный перенос части культурных особенностей, всегда можно найти другое объяснение происходящему, не обращаясь к переселению вовсе. Но тот факт, что это возможно, еще не говорит о том, что так будет правильно, и присущая археологическим свидетельствам неоднозначность толкования иногда сбивает с толку. Как и полагается неоднозначности. Если археологические материалы могут толковаться двояко (а обычно так и бывает), то они не доказывают наверняка, что миграция сыграла важную роль в наблюдаемых культурных переменах, – но не доказывают они и обратного. Вывод из этого один – археологические свидетельства сами по себе не решат проблему. И на этом нужно настаивать, поскольку в последнее время наметилась тенденция в некоторых работах утверждать, что неоднозначность археологических остатков опровергает наличие миграции, хотя это не так. Приходится вновь обратиться к письменным памятникам. Но можно ли, ссылаясь на исторические источники, убедительно показать важность того факта, что большие, организованные и разнородные по составу группы захватчиков меняли место жительства в 1-м тысячелетии?