Читать онлайн «Ганнибал». Страница 67

Все-таки в марте сенат вновь утвердил его в звании главнокомандующего, правда, отнюдь не на неопределенный срок, вплоть до окончания войны, как ошибочно утверждает Тит Ливий (XXX, 1, 10). Но и Сципион в ту зиму не терял времени даром. Действительно ли он лелеял надежду разрушить союз Карфагена с Сифаксом, перетянув последнего на свою сторону? Именно это утверждает Полибий (XIV, 1, 3), и мы вынуждены принять его слова на веру, поскольку все позднейшие историки, включая Тита Ливия, принимают его версию. Опасаясь вступать в открытый бой с численно превосходившим его противником, который к тому же сражался на своей территории, Сципион предпочел иной путь и вступил в тайные переговоры с царем масесилов. Сифакс повел себя примерно в том же духе, каким были отмечены его переговоры с римским проконсулом в Сиге, взяв на себя роль посредника в мирном урегулировании конфликта между двумя державами. Он по-прежнему не желал портить отношений с Карфагеном, с которым его теперь особенно тесно связала женитьба на Софонисбе, и предлагал выход, приемлемый для обеих сторон: карфагеняне выводят свои войска с италийских земель, а римляне в ответ уходят из Африки. Вполне возможно, что это предложение могло рассчитывать на поддержку и понимание сенаторов той и другой страны, поскольку и ту и другую успели изрядно измотать 15 лет войны. Положение, в котором находилась армия Ганнибала, вытесненная в Бруттий, не давала Карфагену особых надежд на завоевание Италии; что же касается Рима, то ему в качестве военной добычи оставалась вся Испания. Одним словом, заключение мира на таких условиях выглядело вполне перспективно. Перспективно для многих, но только не для Сципиона, который мечтал о победе.

Тем не менее переговоры он продолжал вести, про себя вынашивая совсем другие цели. От помощников, служивших послами между ним и Сифаксом, он подробно разузнал, как устроен вражеский лагерь. Оказалось, что карфагенские солдаты ночевали в хижинах, сложенных из бревен и веток, а нумидийцы — в привычных для себя тростниковых шалашах — знаменитых мапальях, многие из которых располагались за пределами укрепительных сооружений. Сципион решил внезапно напасть на оба лагеря и поджечь солдатские палатки. Отныне вместе с его послами под видом рабов отправлялись разведчики, собиравшие сведения о точном расположении и подходам к вражескому лагерю. К началу весны он уже располагал всей необходимой информацией и приступил к осуществлению своего плана. На холме, возвышавшемся над Утикой, хорошо знакомом ему со времени попытки взять город осадой, он расположил две тысячи пехотинцев, одновременно сняв с якорей весь свой флот [114]. Этим маневром он рассчитывал ввести в заблуждение противника и обезопасить себя на тот случай, если бы гарнизон Утики во время операции стал угрожать его лагерю. Весь вечер накануне решающего дня он провел в приготовлениях. Оставив для обороны своих позиций достаточное число людей, он повел остальных к вражескому лагерю и в полночь приблизился к нему вплотную. Затем он выслал вперед Лелия с половиной римских легионеров и Масиниссу с его массилиями, поручив им сначала поджечь лагерь Сифакса, а сам остался ждать, пока огонь не охватит со всех сторон палатки нумидийцев, чтобы со второй половиной легионов броситься на лагерь Гасдрубала. Успех операции превзошел самые радужные ожидания. Правда, обоим вражеским военачальникам удалось спастись, но большинство их солдат погибли. Полибий даже утверждает (XIV, 5, 15), что по своей дерзости это была лучшая акция из всех, проведенных Сципионом. В самом деле, осуществив ее практически без потерь со своей стороны, он сумел сравнять численность своей и вражеской армий и создать тем самым предпосылки для дальнейшего успешного наступления.

Римский полководец спешил как можно скорее использовать завоеванное преимущество, хотя и Гасдрубал с Сифаксом торопились хотя бы частично восстановить свои силы. К концу весны 203 года они уже опять располагали 30-тысячным войском, занявшим позиции на Великих равнинах, на расстоянии пятидневного перехода от Утики, то есть в среднем течении Меджерды, в районе современного города Сук-эль-Хемис [115]. Сципион также подтянул сюда свою армию и, потратив несколько дней на изучение обстановки и пробу сил в мелких стычках с противником, дал большое сражение. Римская конница заняла правый фланг, массилии во главе с Масиниссой — левый; первым противостояла конница Сифакса, вторым — карфагенские всадники. Оба легиона Сципиона выстроились в центре римских боевых порядков, напротив четырех тысяч кельтиберов, набранных Гасдрубалом в Испании. Только этим последним и удалось выдержать натиск римского войска; благодаря их стойкости Гасдрубал и Сифакс смогли организовать отступление.

Сенат Карфагена незамедлительно сделал выводы из понесенного поражения: теперь опасности подвергалась не только Утика, но и сама пуническая метрополия. Следовало не мешкая вызывать из Италии Ганнибала.

Не собираясь ослаблять нажима на Карфаген и намереваясь захватить Тунет (Тит Ливий, XXX, 9, 10–12), Сципион поручил Лелию и Масиниссе преследование Сифакса, укрывшегося в Нумидии. Царь масесилов оказался в недосягаемости, однако большую часть своих былых владений он потерял: восток нынешней вилайи Константина и западный клин современного Туниса, ранее отвоеванные им у масилов, освободились от узурпатора. Между тем Сифакс не желал мириться с поражением и наскоро собрал многочисленное, но плохо обученное и незнакомое с воинской дисциплиной войско, с которым и выступил в поход. Сифакс встал лагерем неподалеку от римлян, вероятнее всего, в нескольких километрах от Цирты (ныне Константина). 23 июня, по свидетельству Овидия («Фасты», VI, 769), между соперниками разыгралось конное сражение. Масесильская конница, используя численное преимущество, начала теснить римскую, но тут в дело вмешалась римская пехота. Всадники Сифакса дрогнули, царь попытался собрать их и бросить в новую атаку, когда его собственный конь получил смертельную рану и вместе с седоком рухнул на землю. Римские солдаты захватили Сифакса в плен и препроводили его к Лелию. По настоятельному совету Масиниссы легат Сципиона согласился двинуться вместе с пленником к Цирте, куда бежали остатки недобитой армии масесильского царя. Когда нумидийцы увидят своего царя закованным в цепи, утверждал Масинисса, они сложат оружие.

Нужно своими глазами увидеть Константину — удивительный город, каменистой скалой круто взмывающий над узкой горловиной реки Рюмель, как будто заброшенный сюда песчаной бурей, и так же круто, почти отвесно, обрывающийся с западной стороны, — чтобы представить себе, какие страсти бушевали тогда среди суровых обитателей этой естественной крепости. Даже Тит Ливий, повествуя об этом эпизоде, с трудом сдерживает рвущийся наружу пафос. Надо сказать, что еще в середине XIX века город внешне оставался почти таким же, каким был в античные времена: неприступный снизу четырехугольник площадью около пятнадцати гектаров, в северной части увенчанный вершиной Казбах, на которой во все времена властители города неизменно сооружали «орлиное гнездо» своего дворца. Как много позже, в 1837 году, поступила французская армия под командованием генерала Дамремона, Масинисса подобрался к городским стенам с юго-запада, через узкий перешеек, отделяющий цитадель от холма Гудиат Ати, — единственный путь, по которому можно приблизиться к Константине. Однако пробивать в стене дыры ему не пришлось. Как он и предполагал, узрев своего владыку униженно влачащим по земле тяжкие оковы, жители города сами распахнули перед захватчиком ворота.

Масинисса немедленно бросился во дворец. Если верить Диодору (XXVII, 7), еще до того, как Карфаген решился скрепить союз с Сифаксом, выдав за него Софонисбу, юную дочь Гасдрубала прочили в жены молодому наследнику трона масилов. Однако прежде Масинисса никогда не видел Софонисбу. Теперь же прекрасная царица распростерлась перед ним ниц и, обнимая его колени, как требовал обычай, умоляла его лучше прикончить ее на месте, но не отдавать в руки римлянам. Потрясенный до глубины души — amore captivae victor captus [116], как изящно выражается Тит Ливий (XXX, 12, 18), — Масинисса поклялся, что исполнит ее волю. Впрочем, его тут же осенила более счастливая мысль: если прекрасная карфагенянка согласится стать его женой, ей не придется гибнуть. Свадьбу отпраздновали немедленно, не дожидаясь Лелия, который замешкался в городе. Когда же наконец римский легат явился, его поставили перед свершившимся фактом. Разгневанный Лелий потребовал, чтобы «молодожены» предстали перед главнокомандующим.

Развязка драмы перенеслась в лагерь Сципиона. К несчастью, проконсул уже успел переговорить с Сифаксом [117] (остаток своей жизни он провел в неволе, в городе Тибур, ныне Тиволи), который охотно признал всю глупость своего противостояния римлянам, объяснив, что пал жертвой вероломной карфагенской обольстительницы, втянувшей его в эту опасную авантюру. Легко представить себе, что испытал Сципион, когда ему доложили, что теперь и Масинисса потерял голову от любви к Софонисбе. Проконсул долго увещевал Масиниссу, говорил о его долге перед союзниками, утверждал, что жизнь карфагенянки принадлежит Риму, и требовал ее немедленной выдачи. Не желая отдавать только что обретенную супругу живой в руки врага, Масинисса послал ей кубок с ядом. Надо думать, этот шаг дался ему не легко. Что касается Софонисбы, то она приняла смерть с истинно царским величием, продемонстрировав огромное моральное превосходство над своим мужем-однодневкой, пожертвовавшим любовью в угоду политическим интересам. Трагическая фигура, прославленная картинами европейских художников века классицизма, героиня опер и трагедий, Софонисба, чей портрет нарисовал Тит Ливий, заняла достойное место в галерее образов удивительных женщин, которые служат как бы вехами в истории древней Северной Африки, от Дидоны до Кахины [118] (G. Camps, 1992). На следующий день после гибели Софонисбы Сципион, выступая перед строем солдат, впервые провозгласил Масиниссу царем и вручил ему знаки царского достоинства, в том числе скипетр из слоновой кости, по-латински именуемый сципионом.