Читать онлайн «Волошинов, Бахтин и лингвистика». Страница 64

Тем более она не прозвучала за рубежом. Дело было даже не в трудностях доступа к ней: до ученых-эмигрантов она дошла, на нее была даже рецензия в эмигрантском журнале «Славянское обозрение».[542] В 1931 г. о МФЯ упомянуто в одном из писем Р. Якобсона Н. Трубецкому.[543] Существеннее были языковой и идейный барьеры. Л. Матейка и И. Титу-ник предполагали, что книга повлияла на формирование идей Пражского кружка.[544] Однако это мнение кажется преувеличенным: нет данных об интересе к МФЯ кого-либо из членов кружка, кроме Якобсона, а тот в те годы на эту книгу в печати не ссылался. Впервые он дал ей высокую публичную оценку в известной статье о шифтерах, но появилась она лишь в 1957 г. Активно он начал ее пропагандировать только с начала 70-х гг., совершенно в другую эпоху.

У нас же наступила длительная полоса забвения, Н. Л. Василь-ев, детально изучавший упоминания книги в советской печати, не нашел ничего за несколько десятилетий. Единственное исключение – статья все того же Т. П. Ломтева «Проблема фонемы в свете нового учения о языке», появившаяся в 1949 г., в разгар последнего наступления марристов. Статья[545] была крайне эклектичной по идеям; сама мысль сочетать учение Марра с теорией фонемы не могла привести ни к чему другому. Резко критикуя Ф. де Сос-сюра, Ломтев попутно вспомнил Волошинова. Неожиданным образом он представил МФЯ как наиболее последовательное в русской литературе выражение идей Соссюра.[546] Основной аргумент—содержащаяся в книге концепция знака, в частности, идея о том, что «вся действительность слова всецело растворяется в его функции быть знаком» (226). Пересказав эту концепцию знака и не сказав ничего обо всем остальном содержании книги, Ломтев приходит к выводу: «Эта странная с точки зрения здравого смысла теория представляет собою, однако, тонкую теорию слова, и потом враждебную ленинскому учению о познании».[547]

В этом тексте наиболее любопытно не признание концепции МФЯ враждебной Ленину (тогда подобные высказывания были в порядке вещей), но утверждение о «странности с точки зрения здравого смысла» этой «тонкой» теории. Ломтев вряд ли хорошо в ней разобрался, однако не мог не почувствовать ее отличия от всего, чему его учили не только в марксизме-ленинизме, но и в курсах языкознания. Идея о том, что слово непосредственно обозначает дей-ствительность, оставалась тогда у нас господствующей.

Однако выпад Ломтева был его личной инициативой. Никто его критику не поддержал: в 1949 г. были гораздо более актуальные мишени для проработки, чем покойный и забытый Волошинов. В первой главе я упоминал, что тогдашние обвинения В. В. Виноградова в соссюрианстве со стороны В. А. Аврорина могли быть навеяны МФЯ. Но оценка Н. Л. Васильева, согласно которой книга сказалась на «последующем отношении к идеям швейцарского лингвиста и его учеников как „буржуазным“, структуралистическим и т. д.»,[548] представляется преувеличенной. Критика Ф. де Соссюра у нас в самый острый период «холодной войны» если и была близка к МФЯ по степени резкости, то отличалась по сути. Кстати, идеи швейцарского ученого (в отличие от идей Фрейда во «Фрейдизме») нигде в МФЯ напрямую не названы «буржуазными» (об этом, правда, говорит ся в совсем уж тогда забытой статье «О границах поэтики и лингвистики»).

Мне ничего не известно об изьятии МФЯ из обращения. Во всяком случае, Волошинов умер своей смертью, а Ломтеву в 1949 г. никто не мешал посвятить целую страницу своей статьи разбору этой книги, пусть резко критическому. Особо одиозных имен в книге (в отличие от «Фрейдизма», где цитировался Троцкий) не было (упоминание малоизвестных «врагов» вроде Г. Г. Шпета не служило основанием для изьятия из обращения). Так что не представляется убедительной распространенная на Западе версия о том, что МФЯ не упоминали из-за запрета властей.

Молчание о книге в сочетании с поначалу недостаточной биографической информацией о Волошинове порождало гипотезу о нем как о жертве репрессий. Эта гипотеза, хотя бы естественная для 1973 г., когда вышло первое английское издание книги, была удивительным образом сохранена и в новом издании 1986 г.,[549] несмотря на то что тогда судьба Волошинова уже была выяснена.

В этом же послесловии официальными запретами обьяснено даже неупоминание МФЯ или имени Волошинова в хрестоматии В. А. Звегинцева по истории лингвистики.[550] Я, однако, могу засвидетельствовать, что даже в 60-е гг., когда запретных имен лингвистов практически не было, ни сам Звегинцев, читавший нам курс истории лингвистики, ни кто-либо из преподавателей его кафедры никогда не упоминали это имя и эту книгу. Имя Волоши-нова я узнал впервые в 1972 г., через четыре года после окончания МГУ, когда вышел русский перевод статьи Якобсона о шифтерах.

Имя Бахтина было известно со времен нового издания книги о Достоевском, но никак не связывалось с лингвистикой. Причин такого игнорирования могло быть лишь две: либо Звегинцев и его сотрудники не знали ничего о книге, либо не считали ее существенной. Впрочем, в более поздней статье (видимо, 2-я половина 70-х гг.) Зве-гинцев указывает, что Бахтин много писал и о собственно лингвистических проблемах, в том числе в книге «Марксизм и философия языка», опубликованной «под псевдонимом В. Н. Волошинова». Однако для него Бахтин, – прежде всего, «интересный исследователь литературы».[551]

Показателен уже упоминавшийся факт: экземпляр МФЯ, имевшийся сначала в личной библиотеке Н.Ф. Яковлева, а затем в библиотеке Института востоковедения АН СССР/РАН, так никогда и не был разрезан.

После выхода в свет первого издания МФЯ в течение примерно полутора лет появились еще несколько публикаций, подписанных именем Волошинова. Все они, так или иначе, связаны с проблемами языка. Это статья «О границах поэтики и лингвистики», датированная 3 ноября 1929 г. (случайное совпадение: именно в этот день в Варшаве умер И. А. Бодуэн де Куртенэ) и опубликованная в сборнике «В борьбе за марксизм в литературной науке» (Л., 1930). Это рецензия на книгу В. В. Виноградова «О художественной прозе» в № 2 журнала «Звезда» за 1930 г. (вторая после «Слова в жизни и слова в поэзии» и последняя публикация Волошинова в этом журнале). Это, наконец, три статьи: «Что такое язык», «Конструкция высказывания», «Слово и его социальная функция», – появившиеся в редактировавшемся М. Горьким журнале «Литературная учеба», №№ 2, 3, 5 за 1930 г. Это последние выступления Волошинова в печати, хотя он прожил еще шесть лет.

Эти публикации находятся на периферии «бахтинского канона». Как будто нет ни одного переданного кем-либо свидетельства Бахтина о своем авторстве этих текстов. Среди бахтинистов их приписывают Бахтину лишь те, кто вообще отрицает существование в природе научных сочинений Волошинова. Меньшая уверенность ряда исследователей в принадлежности Михаилу Михайловичу именно этих работ, видимо, сказалась и в том, что они были переизданы позже других, лишь в 2000 г., причем все-таки под именем Бахтина.[552] Мешают считать их бахтинскими и особое обилие в них марксистских терминов, и обстоятельства жизни Бахтина в период их написания. Он с июня 1929 г. долго лежал в больнице, а в конце марта 1930 г. выехал в Кустанай.[553] В то же время, по данным Н. Л. Васильева,[554] статьи в «Литературной учебе» писались не ранее конца 1929 г., а в мае 1930 г. Горький рецензировал лишь первую из статей: две другие были еще в работе, а может быть, и не написаны. Тем не менее в целом и эти публикации соответствуют общей концепции, выраженной в МФЯ, хотя она выражена в более популярном варианте. Рецензия на Виноградова и статьи в «Литературной учебе» далее цитируются по первым публикациям, а статья «О границах поэтики и лингвистики» – по изданию 2000 г. (с указанием лишь номеров страниц).

Начнем со статьи «О границах поэтики и лингвистики», изданной в сборнике института, в котором учился и работал Волошинов, под редакцией В. А. Десницкого, Н. В. Яковлева и Л. Цырлина. Литературоведу Яковлеву посвящена и сама статья.

Статья во многом повторяет и развивает идеи МФЯ, в том числе относительно истории науки о языке. Вновь употребляются все те же термины «абстрактный объективизм» и «индивидуалистический субьективизм», эти направления связываются с теми же именами, включая Виноградова. По-прежнему оба направления оцениваются критически, причем второе в меньшей степени: сказано, что Фос-слер в отличие от Соссюра хотя бы стремился учитывать конкретные ситуации (497–498). Повторена и идея МФЯ об исконном фи-лологизме лингвистики и традиционном ее обращении к мертвым, чужим языкам (500).

Однако оценки обоих направлений по сравнению с МФЯ намного резче и более идеологизированы. «Абстрактный объективизм» рассматривается как «позитивистская метафизика», а «индивидуалистический субьективизм» – как «метафизика идеализма» (487). Второе направление критикуется за «чудовищную переоценку художественного элемента в языке» (488). Но намного резче оценки первого, соссюровского направления, к которому причислен главный объект критики, В. В. Виноградов: «Лингвистический базис, на который опирается В. В. Виноградов, является насквозь пронизанным инфлюксами индо-европеистического, ныне глубоко реакционного, мышления в его наиболее формалистической разновидности (Сос-сюр и его школа)» (490). Главными чертами этой школы, как и следующего за ней Виноградова, признаются «антисоциологизм» и «антиисторизм» (490, 498).