Читать онлайн «Понятие преступления». Страница 23

Исследуя мотивацию и мотивы, Н. Ф. Кузнецова приводит анкетирование экспертов по ряду вопросов и приходит к оправданному выводу, что «полного единодушия в понимании мотивации преступлений и ее классификации еще не достигнуто, хотя существуют и преобладающие мнения. Сказалась и неразработанность (курсив мой. – А. К.) данной проблематики (особенно, как отмечалось, классификации мотивов в общей психологии)».[224] Указанная неразработанность проблематики будет существовать до тех пор, пока не будет преодолена «болезнь» смешения субъективного и объективного применительно к мотивам и другим элементам мотивационной сферы, поскольку данное смешение с необходимостью приводит к различному их толкованию, подчас – противоречивому, соответственно, к возникновению и существованию различных позиций, иногда – взаимоисключающих. Все это «болезнь» отсутствия единого формально-логического основания исследования мотивов и мотивации.

В психологии и других отраслях науки при исследовании мотивов и мотивации традиционно пишут о борьбе мотивов, что нам представляется неприемлемым на стадии возникновения и существования первичного мотива, поскольку мотив (и потребность, и цель) один, ему бороться не с чем, тогда как для борьбы требуется наличие хотя бы двух мотивов; откуда берется второй, пока непонятно, его, похоже, еще нет. Очевидно одно: первичный мотив выступает пока как побуждение общего характера (для достижения поставленной цели необходимо что-то предпринять, необходимо действовать в этом направлении, но что конкретно предпринять, как конкретно действовать, пока остается за пределами мотива).

Многие психологи отрицают борьбу мотивов. Так, Е. П. Ильин, анализируя позиции психологов по данному вопросу, приходит к выводу, что в человеке борются различные компоненты мотива (доводы, установки, желания, влечения), а не мотивы.[225] При этом он опирается на позицию Н. Д. Левитова, который считал, что борются не мотивы, а человек напряженно размышляет, сопоставляя разные мотивы, он борется сам с собой.[226] Едва ли данная позиция более понятна и обоснованна, нежели борьба мотивов: все равно речь идет о нескольких мотивах (правда, пока не понятно, откуда они взялись), все равно человек сопоставляет их, все равно он выбирает один из мотивов в ущерб другим, все равно этот выбор мотива происходит в борьбе с самим собой. Так почему не назвать это борьбой мотивов в сознании человека? Ничуть не лучше и позиция В. С. Мерлина, поддержанная Е. П. Ильиным, согласно которой нельзя действовать наперекор мотиву, иначе это действие становится немотивированным.[227] Но мы говорим о нескольких мотивах, и выбор одного из них вопреки другим не означает отсутствия мотива. Правда, при этом Е. П. Ильин делает попытку заменить мотив мотиваторами, за чем, естественно, последовала борьба мотиваторов,[228] однако она оказывается логически невыдержанной, поскольку мотиватором признаются доводы, аргументы, установки, они же признаны автором компонентами мотива.[229] Мы не готовы это принять хотя бы потому, что различные компоненты с необходимостью создают различные явления (совокупность одних – одни, набор других – другие), поэтому различные компоненты создают различные мотивы. Отсюда, если борются компоненты мотивов, естественно, борются сами мотивы, не могут элементы чего-то быть отдельными от целого. Из сказанного пока не видно места антисоциальной мотивации в той мотивационной сфере, объем которой был изложен ранее, – нет антисоциальных потребностей, нет антисоциальных целей, нет антисоциальных мотивов, разумеется, за исключением редких психопатологических.

Возможно, борьба мотивов имеет место на каком-то следующем за возникновением и существованием первичного мотива этапе развития мотивационной сферы, но до принятия решения. По некоторым существующим представлениям «принятию решения предшествует борьба мотивов».[230] Однако такой стадии никто не выделяет, да и выделить не может, поскольку возникновение других мотивов в таком случае не содержит под собой никакой почвы. Очень похоже на то, что борьба мотивов (если она есть) возникает на этапе принятия решения действовать, что значительно усложняет наше представление о данной стадии. Очевидно пока одно: принятие решения является неотъемлемым элементом почти любого поведения, в том числе и преступного.[231] Именно поэтому оно (принятие решения) требует детального анализа.

Сложность данного этапа, прежде всего, состоит в том, что «принятие решения» не является общенаучной категорией: если понятия «потребность», «цель», «мотив» мы можем найти в философской энциклопедии и различных словарях, то понятия «принятие решения» в них нет. В этом плане вовсе не случайно В. Н. Кудрявцев, с одной стороны, выделяя принятие решения как отдельный, самостоятельный этап развития мотивационной сферы,[232] с другой – рисуя схему развития мотивационной сферы, вообще не говорит об этапе принятия решения, ограничиваясь потребностями, мотивами, целями, планами и волей,[233] словно указанного этапа вовсе нет. В изученной нами криминологической и уголовно-правовой литературе не встретилось ясного и однозначного определения принятия решения, описываются лишь его виды, признаки, элементы. В психологии такое понятие существует и определено. Так, под принятием решения понимают «волевой акт формирования последовательности действий, ведущих к достижению цели на основе преобразования исходной информации в ситуации неопределенности».[234] Представляется, что это определение в целом дает понятную картину принятия решения: во-первых, в нем отражается субъективный характер явления («волевой акт»); во-вторых, отражается информационный базис; в-третьих, указывается задача; в-четвертых, абсолютно точно говорится о неопределенности ситуации, о необходимости выбора одного поведения из ряда возможных. Однако данное определение вызывает и сомнения, основным из которых является следующее: не сужает ли понятие принятия решения задачу формирования последовательности действий в направлении результата. Чуть выше мы уже писали о проблеме борьбы мотивов; и действительно, если до принятия решения никакой базы для появления нескольких мотивов и борьбы между ними нет, то это означает лишь одно: принятие решения включает в себя и наличие какой-то базы для появления нескольких мотивов, и появление нескольких мотивов, и борьбу мотивов, и т. д., т. е. решение проблемы лежит в рамках установления структуры принятия решения.

По-видимому, в принципе нельзя согласиться с тем, что «структуру принятия решения образуют цель, результат, способы достижения результата, критерии оценки и правила выбора»,[235] прежде всего потому, что указанный источник признает, как уже отмечалось, принятие решения как психологическую категорию и в то же время вводит в его структуру объективные факторы – результат, способы достижения результата: более правильно было бы говорить об образе результата, о моделях способов достижения результата, существующих в сознании лица при принятии решения. Кроме того, остается непонятным, какая цель вводится в структуру принятия решения: если речь идет о первичной цели, которую мы уже рассматривали, то она входить в структуру принятия решения не может, поскольку возникла и существует до принятия решения, иначе вполне можно говорить о вхождении в структуру принятия решения интересов, потребностей, мотивов; если речь идет о других целях, то необходимо установить их характер и отличия от первичной цели. И последнее: куда исчезли из структуры принятия решения борьба мотивов и все, что ее сопровождает? Как мы выяснили, борьбы мотивов до принятия решения быть не может; не может ее быть и после принятия решения, поскольку многовариантность принятия решения существует благодаря борьбе мотивов.

Первая задача, которую необходимо решить при исследовании, заключается в том, что понимать под принятием решения: либо процесс вплоть до его результата, когда сомнения, колебания, предположения о возможности действовать различным образом приводят к борьбе мотивов, выбору единственного мотива, выбору способа действия и волеизъявления по нему и результату; либо только конечный результат – принятие решения действовать строго определенным образом. При следовании второму варианту за пределами анализа останется весь процесс принятия решения, появление которого останется нераскрытым, что приведет к повисанию в воздухе самого вывода. Похоже, наиболее оправданный путь – признать принятием решения весь процесс от возникновения альтернативы выбора поведения до решения действовать определенным образом. Именно поэтому представляются необоснованными попытки свести принятие решения до «принятия решения на основе более сильного мотива… когда в сознании лица возникает представление о цели и о действии, ведущем к ее осуществлению»,[236] т. е. сужение объема принятия решения. И хотя автор делает уступку более широкому пониманию данного этапа, признавая, что «иногда эта операция включает в себя также выбор образа действий, хотя это может быть и отдельным этапом в процессе принятия решения»,[237] тем не менее такой его вывод входит в противоречие с предложенным им же понятием принятия решения, поскольку процесс существования любого явления ограничивается структурой данного явления, его объемом, рамками его признаков: отсюда расширение процесса принятия решения при более узком определении самого принятия решения недопустимо. Скорее всего, исключением из правил является не наличие выбора поведения, а наоборот, принятие решения без выбора, поскольку именно здесь возникают особенности принятия решения (либо чрезвычайно высокая детерминированность поведения, лишающая человека выбора поведения, либо привычно-устойчивый характер принятия решения) и особенности социальной оценки поведения.