Читать онлайн «Культурология и глобальные вызовы современности». Страница 65

Вопросы о судьбе и месте России в мировой истории и понимании основ русской культуры были поставлены крупнейшими фигурами эпохи, Пушкиным и Чаадаевым. Несомненно, талантливый мыслитель Чаадаев высказал мысль о том, будто Россия не знала ни истории, ни преданий и не имела ни корней, ни даже кладбищ, напоминающих о ее былом величии. Общественная реакция последовала мгновенно. Чтобы быть до такой степени близоруким и несправедливым, достаточно было знать только историю светских «салонов», – под свежим впечатлением чаадаевской статьи ревностно заметил Хомяков. [233] «Сделавшись «метафизическим нарциссом», – пишет Г. В. Скотникова, Чаадаев оказался не способным духовно вместить в себе Россию». [234]

В противостоянии сухому интеллектуализму, рассматривающему историю холодным умом, противостоял истинный гений русского слова А. С. Пушкин с характерным для него «социальным мистицизмом» мировоззренческих установок. Его историческое видение, основанное на редкой интуиции историзма, открывало современнику глубокие корни национальной культуры. Его мысль, редко цитируемые в науке, могла предопределить концепцию исследования, но не нашла в то время своего понимания. Русскую культуру он видел в самобытном духовном облике, подчеркивая, что «нравы Византии никогда не были нравами Киева» и «…наша история требует иной мысли и иной формулы», [235] нежели классицистическая модель культуры. В противовес римско-католической традиции, где монополия латинской письменности полагала серьезные преграды просвещению, в Древней Руси влияние славянской грамоты было очень благотворно. «Мы обязаны монахам нашей историею, следовательно, и просвещению». [236] Фундаментальным основанием новой методологии эта гипотеза не стала, а Пушкину, как и полагается поэту-пророку, «не нашлось места в своем отечестве».

После продолжительного государственного «европейничания» (И. Киреевский), наступила острая необходимость в свой философии, рожденной в недрах родной актуальности и народной жизни.

Такой философией, стали труды А. С. Хомякова и И. В. Киреевского, сумевших объединить философию и аскетику.

В научных поисках славянофилов и западников, хотя во многом и противоречивых, была рождена философия культуры и историософия, и было положено начало научного исследования русской культуры. «Любомудры» обладали редкой для науки одаренностью, которая выразилась в особой «интуиции русской духовной сущности». К сожалению, сегодня можно констатировать, что судьбу их методологических открытий ждала та же судьба, что и поэта-пророка Пушкина.

По причине двухсотлетнего «западноевропейского культурного пленения» русской интеллигенции, их идеи не встретили широкого признания. В моде были другие ценности. Популярным публицистом был революционный демократ Белинский. Он высокомерно считал славянофилов способными только «есть редьку, пить квас и писать доносы». Несмотря на пренебрежительное отношение к своей культуре, господствующей в просвещенном обществе со времен «великого реформатора», вопрос о самобытности русской культуры был отчетливо поставлен.

В результате в русской культуре обнаружили византийское влияние. Многовековой византийско-русский культурный диалог, рассматривавшийся до этого как негативное явление эволюции культуры, теперь был представлен ее важнейшей составляющей. Вектор внимания на какое-то время, сместился в ее сторону, к тому центру Вселенной, где возсидал и сам «вселенский учитель», и «всесветлый педагог» – Константинополь, у ног которого сидели поучающиеся», заметил С. С. Аверинцев. [237] Связь с Византией стала рассматриваться как великая благость, о приобщении к которой в свое время мечтали как в Скандинавии, так и в неприступных замках Запада.

Проблема национальной идентичности проникает в политику. Вопрос о «истинно-русских» началах был изложен министром просвещения С. Уваровом, который писал, что «православие, самодержавие и народность, составляющие последний якорь нашего спасения» пред лицом «разрушительных понятий» [238] – есть спасение русской цивилизации. Эта идея обретает общегосударственный масштаб, конструктивно воздействуя на научный процесс. Объектом изучения становится русская старина, впервые получившая научную значимость в трудах «русских палеологов сороковых годов», описанных Н. П. Барсуковым.

По инициативе императора Николая в 40-х годах началась реставрация памятников древней живописи. Появляются первые труды по иконописи Иванчина-Писарева, Сахарова, Ровинского.

Стремящийся к целостному представлению о древнерусской культуре, И. П. Сахаров обошел в молодые годы пешком Тульскую, Московскую, Калужскую, Орловскую и Рязанскую губернии. Он собрал невиданный по тем временам объем фактического материала. Дав высокую оценку этих трудов, правительство выделило ему материальную поддержку. Его капитальные исследования стали регулярно выходить из печати. Либеральные круги отреагировали соответственно. Современники писали: «безпристрастие требует заметить, что… там его встретили с одной стороны мертвящее равнодушие, а с другой – гонения» [239]

В редакции вышедшего в 1856 году «Обозрения иконописания в России до конца XVII века» сенатора Д. А. Ровинского, были исключены все упоминания о старообрядческих собраниях икон, которые составляли основную часть исследования. Причиной этого стали жесткие меры, санкционированные правительством и церковью против раскола. В итоге «Обозрение» Д. А. Ровинского было издано в первоначальной редакции только через 50 лет.

Значение работ 30–40 годов XIX века в становлении научного метода было не столь велико, научные понятия еще были не определены, но проблематика исследования была найдена.

Молодая русская наука столкнулось с неразрешимой в то время проблемой структурного идеологического характера – «роковой двуликостью императорской России». С одной стороны, пробуждение национального самосознания, обнаружение самобытности, государственная доктрина «православие, самодержавие, народность» – должны были способствовать развитию науки. На деле, господствующая идеология, ориентированная на «цивилизованный» Запад, стала превыше изучения исчезающей национальной культуры.

Возникший интерес к родной древности поднимал «запретные темы». И русский историк-самородок И. Сахаров и знаток патриархальной Москвы И. Снегирев указывали на один и тот же источник. Речь шла о старообрядцах, «знатоках», «любителях» и «собирателях» старины, просвещенным обществом считавшихся культурными изгоями. Научные труды по русскому искусству делали этот культурологический феномен объектом общественного внимания.

Реформы, проведенные царем Алексеем Михайловичем и патриархом Никоном в середине XVII века изменили отношение государства к русскому искусству. Грубость и некомпетентность принятых мер, привели к трагическому разрыву единого тела русской культуры. Наиболее консервативная и ревностная по отношению к своей культуре часть народа, отказалась принять нововведения. Находясь в культурной оппозиции, она подверглась жестокой реакции со стороны властей. Как известно, именно эта часть народа оказалась «верным и надежным хранителем старинных русских преданий, а вместе и бытовых, и художественных памятников древней Руси». [240] Преследование вынуждало их странствовать по России.

В результате «они насбирали в свои скиты за короткое время множество старых рукописных книг, летописей, икон, богатой утвари, каким не можно нигде быть, как в знаменитых местах», [241] сохранив их от уничтожения или поругания.

В связи с возникшим интересом к древнерусской культурой, значительная часть населения (старообрядчество), оказалась в фокусе научного внимания, пишет Г. И. Вздорнов. [242]

По признанию Д. Ровинского, И. Сахарова, И. Снегирева, староверы открыли для них русский мир. Среди них оказались истинные «знатоки иконописи» и технологического процесса древней живописи.

Поставленный вопрос о самобытности указывал на идеологически не разрешимую проблему. Проблема раскола, носящая политическую, религиозную и культурологическую причины, послужила большим препятствием процессу исследования, но эти особенности в науке, к сожалению, мало изучены.

Вместе с этим, деятельность князя Г. Гагарина, поддержка Великого Князя Владимира Александровича и мужественная позиция В. А. Прохорова, В. В. Стасова, Л. В. Даля и других, конструктивно способствовала развитию концепции самобытности русской культуры во второй половине XIX века.

В 1856 году в Петербурге в результате энергичной деятельности князя Г. Гагарина, был создан музей древнерусского искусства и музей иконописания. Фонды музея пополнялись предметов старины конфискованных у старообрядцев, обретая все большее и большее общекультурное значение. С именем В. А. Прохорова, хранителя музея, был связан большой скандал.