Читать онлайн «Метафизика Петербурга. Историко-культурологические очерки». Страница 122

Архитектурный текст Петербурга второй половины XIX века

Во времена Алексндра II, наш город начал застраиваться многоквартирными жилыми домами. Никакого канона для этого типа строений попросту не существовало, однакоже отходить слишком далеко от ставших привычными глазу форм классицизма домохозяевам тоже не хотелось. Вот почему, пригласив архитектора, они обращались к нему с предложением выполнить фасад здания в духе классицизма – но не помпезного, с портиком и колоннами, а попроще, то есть ограничившись типовыми, а следовательно, минимальными по цене, декоративными деталями в виде наличников, тяг, карнизов, рустованных лопаток и всякого рода орнаментов. Сложившийся в итоге безордерный вариант французского по происхождению «стиля Людовика XVI» стал постепенно приобретать популярность примерно с середины пятидесятых годов XIX века, а в семидесятые годы стал практически ведущим направлением петербургской архитектуры. Дома, построенные в этом стиле, по сей день заполняют улицы петербургского центра и составляют ту архитектурную среду, в которой проходит жизнь рядового жителя центра, будь то окрестности Кузнечного, Сенного или Мальцевского рынка – а впрочем, и отдельные участки Невского проспекта. Спеша по делам или прогуливаясь, мы их почти не замечаем, что отнюдь не уменьшает силы психологического воздействия этого стиля. Более того, Петербург Достоевского или Блока – это прежде всего узкие улицы и набережные, застроенные в «стиле Людовика XVI», то есть «дешево и сердито», и очень узнаваемо «по-петербуржски».

Помимо «ретроспективных стилей», петербургские зодчие XIX столетия охотно перенимали и стили, сложение которых происходило в их время, а иногда и на их глазах. Как мы помним, в начале века они с должным вниманием отнеслись к той манере, которую разработали французские архитекторы «первой империи» и разработали вариант этого стиля, получивший название «русского ампира». «Вторая империя» также выработала собственный стиль, характерным признаком которого стало достижение впечатлений пышности и роскоши любой ценой, вплоть до переизбытка лепных украшений и смешения на фасаде элементов разного присхождения и стилевой принадлежности, никогда прежде не смешивавшихся. Как и в Париже, так и у нас было немало нуворишей, пыжившихся произвести подавляющее впечатление любой ценой – в особенности после начала «великих реформ», открывших широкую дорогу российскому капитализму. В результате у нас появилось достаточно много зданий, чтобы говорить о временном, но сильном увлечении петербургских зодчих «стилем Наполеона III» – или «стилем второй империи», которую он сперва основал, а после бездарно промотал. Прекрасные образцы этого стиля представлены у нас зданием Общества взаимного кредита на набережной Грибоедова (дом 13), Музеем училища Штиглица на Соляном переулке, и даже тем обликом, который приобрел фасад Мариинского театра после его перестройки, предпринятой в конце XIX века под наблюдением Виктора Шретера. Все эти импозантные здания несли печать знакомства с новым французским вкусом, который был ярче всего запечатлен в здании «Гранд-Опера». Оно было выстроено в Париже к середине семидесятых годов близ бульвара Капуцинов знаменитым Шарем Гарнье и поразило умы современников, что называется, наповал.

Обращаясь к европейскому опыту, отечественные архитекторы и домохозяева знакомились также со зданиями принципиально нового назначения, и принимали меры по их перенесению на берега Невы. Одной из таких инноваций стали пассажи, общая идея которых была заимствована из опыта парижских и брюссельских зодчих. К середине XIX века пассажи вошли у парижан в большую моду и едва ли не повсеместное распространение. Только в столице Франции их насчитывалось не менее полутора сотен, примерно на миллион жителей. По сути, пассажи стали уже не торговыми галереями, но храмами нового, буржуазного урбанизма, где проходила массовая и весьма эффективная выработка психологического типа людей новой, буржуазной эпохи. Все меньшее место в их жизни занимало стремление к спасению души, зато все большее – погоня за внешне обновляющимися, но внутренне однообразными развлечениями и удовольствиями. «Храм Божий» уступал место «святилищу гедонизма» и потребления.

Если устроителям петербургских пассажей и приходили в голову идеи такого рода, они отнюдь не спешили додумывать таковые до конца. Важнее было получить прибыль и, разумеется, не отстать от парижской моды. Считается, что первым пассажем у нас стал так называемый Щукин двор, построенный в 1841–1842 годах на углу Садовой улицы и Чернышева переулка. Он представлял собой галерею, по обе стороны которой располагалось около полусотни лавок, где торговали живностью, дичью, фруктами и прочими съестными припасами. Поверху она была перекрыта стеклянной крышей. Следом за Щукиным двором было достаточно быстро построено еще несколько пассажей – вплоть до получившей самую широкую известность галереи между Невским проспектом и Итальянской, название которой по сей день пишется с заглавной буквы. Построенный архитектором Р.А.Желязевичем по заказу графа Эссен-Стенбок-Фермора в 1846–1848 годах, петербургский Пассаж был весьма представительным по масштабам любого европейского города. Длина его составляла около 180 метров – и все это пространство было перекрыто прозрачной крышей. Для посетителей были открыты два этажа. Кроме того, в подвальном помещении была оборудована дополнительная площадь для торговли продуктами, которые необходимо было хранить в холоде. Помимо того, под крышей Пассажа нашли себе место кофейни, рестораны и даже концертный зал, в котором впоследствии считали за честь выступать такие знаменитости, как Достоевский, Тургенев, Некрасов. Помимо того, на потребу фланирующей публики тут пели цыгане, выступали фокусники, размещал свою экспозицию владелец «кабинета восковых персон», а одно время размещался даже небольшой анатомический театр. «От майских ли красот природы убегали сюда петербургские жители, или, насладившись вдоволь этими красотами, спокойно приходили сюда любоваться прекрасным произведением художника, г-на академика Желязевича – мы не знаем, и важно для нас только то, что Пассаж открыт, что Пассаж прекрасен, что полюбила его петербургская публика», – писала пресса вскоре после открытия Пассажа на Невском, и эти слова выражали единодушное мнение жителей «невской столицы».

Сигнал к началу первой мировой войны был подан из Санкт-Петербурга. Предлагая вниманию читателя этот тезис, мы, разумеется, помним, что поводом к началу войны послужило убийство наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда, проведенное сербскими террористами 28 июня 1914 года в Сараево. Вместе с тем, события разворачивались довольно неторопливо, и лишь с определенного момента приняли необратимый характер. Этот момент наступил, когда после долгих колебаний австрийцы предъявили сербскому правительству почти невыполнимый ультиматум. Сами они понимали, что после его предъявления предотвратить войну без нанесения существенного урона престижу какой-либо из сторон будет весьма затруднительно, а потому тянули время и слали своих эмиссаров в Берлин с просьбами о поддержке в случае вооруженного конфликта. К исходу третьей недели, когда дальше медлить стало уже неприлично, ультиматум решено было передать сербам, но тут снова вышла заминка. 20 июля 1914 года в Россию должен был прибыть с официальным визитом президент Франции Раймон Пуанкаре. Австрийцы поняли, что если ультиматум будет предъявлен во время визита, Россия и Франция смогут выработать совместную линию поведения, благо главы обоих государств будут в течение нескольких дней сидеть буквально бок о бок, а Петербург превратится в оперативный русско-французский штаб по разрешению конфликта в духе, нужном Антанте. Тогда в Вене решили повременить с ультиматумом вплоть до отъезда Пуанкаре. Большая европейская политика почти остановила свое поступательное движение на несколько дней, а бог войны остановил движение своей руки, готовой уже вынуть меч из ножен.

События визита с величайшей четкостью отпечатались в памяти очевидцев. Среди них был и посол Французской республики Морис Палеолог, вручивший свои верительные грамоты лишь за несколько месяцев до того. Французская эскадра должна была прибыть на кронштадтский рейд в полдень двадцатого июля. Соответственно, ранним утром французский посол покинул Санкт-Петербург на адмиралтейской яхте и отправился в Петергоф. День предстоял хлопотный, так что взгляд француза отметил почти машинально то впечатление, которое на него произвели невские «…зеленоватые, тяжелые, подернутые волнами воды, которые заставляют меня вспоминать о венецианских лагунах». В Петергофе посол пересел на царскую яхту и там уже ждал подхода французских кораблей. «Едва подан кофе, как дают сигналы о прибытии французской эскадры. Император заставляет меня подняться с ним на мостик. Зрелище величественное. В дрожащем серебристом свете на бирюзовых и изумрудных волнах „Франция“ медленно подвигается вперед, оставляя длинную струю за кормой, затем величественно останавливается. Грозный броненосец, который привозит главу французского правительства, красноречиво оправдывает свое название: это действительно Франция идет к России. Я чувствую, как бьется мое сердце. В продолжение нескольких минут рейд оглашается громким шумом: выстрелы из пушек эскадры и сухопутных батарей, ура судовых команд, марсельеза в ответ на русский гимн, восклицания тысяч зрителей, приплывших из Петербурга на яхтах и лодках и т. д.».