Читать онлайн «Цивилизация Древней Греции». Страница 71

Местные администрации продолжали на местах деятельность центральной администрации монархического государства. Огромные территории, над которыми господствовали Селевкиды и Лагиды, естественно, разделялись на более мелкие территориальные единицы, чтобы облегчить государственное управление. Александр мудро сохранил деление своих завоеванных земель на сатрапии в соответствии с ахеменидской практикой. Селевкиды последовали этому примеру, который продемонстрировал свою эффективность, введя в своих провинциях административные округа, что позволило рассредоточить власть. Исключительная разнородность населения и регионов, обусловившая в скором времени отпадение многих из них, существенно усложняла задачу и требовала от системы большой гибкости. В лагидском Египте, менее пространном и более однородном по своей географии и по своим традициям, сохранялось старое деление на. провинции, или номы, подразделяющиеся на топархии и деревни (komai); каждую из этих территориальных единиц возглавлял царский представитель, соответственно номарх, топарх и комарх. Но помимо этого лагидские цари ввели в номах наряду с номархами должность, имевшую военное название — стратег. Эти стратеги номов приобретали все большее значение и становились настоящими правителями провинций, которым помогали множество средних и низших должностых лиц, среди которых в силу обстоятельств росло число этнических египтян, говоривших по-египетски и становившихся билингвами.

Важная роль, которую сыграли в лагидском Египте, бывшем самой централизованной и лучше всего управляемой эллинистической монархией, эти лица, имевшие местное происхождение и носившие военный титул стратегов, лишний раз позволяет убедиться в изначальной военной природе царской власти. К тому же титул стратега, который традиционно давался военачальникам, государи присваивали многим своим служащим разного уровня как внутри своих земель, так и в своих внешних владениях, где им необходим был человек, который представлял бы царя и который обычно при этом командовал постоянным гарнизоном, временно расположенным контингентом или военным флотом. Поскольку залогом верности союзных или подданных полисов была военная мощь царя, вполне естественно было поручить контроль военачальнику, который обладал на месте необходимыми средствами и постепенно расширял свои полномочия на другие проблемы. Отсюда распространение этой эллинистической системы управления стратегов, которые сохранили от стратегов классических полисов, бывших коллегиальным и избираемым ежегодно органом, одно только имя. Отныне стратег был многофункциональной должностью, по сути своей военной, на которую царь возлагал обязанности сохранения внутренней территории империи и важных внешних позиций. Там он от имени государя отправлял власть, которую тот ему передавал. Этот институт отличался гибкостью и имел разные формы: он получил столь широкое распространение, что воспринимался как «становой хребет и символ эллинистического государства». Ничего удивительного, что, когда на Восток во главе своих армий пришли римские военачальники, от имени сената принимавшие политические и экономические решения в завоеванных их войсками регионах, — греки дали этим лицам — консулам и преторам — название стратегов, как военачальникам, уполномоченным эллинистическими монархами.

Такая организация монархического государства должна была выполнять несколько функций: долгое время династии, унаследовавшие империю Александра, и другие царские рода, возникшие или развившиеся по их примеру, управляли большей частью Ближнего Востока — с большим или меньшим успехом, но сам монархический принцип при этом не подвергался сомнению, разве что Римом, который постепенно занял их место. Как же осуществлялось это управление, чья эффективность и продолжительность заслуживают удивления, если учесть масштабы и разнородность территорий, на которые оно распространялось?

Первой задачей царя было расширять и защищать свою державу. Если войны были хроническим состоянием Греции эпохи полисов, то они не стали реже в эллинистический период. Именно им обязано своим существованием монархическое государство (кроме традиционных царств, таких как Македония). Именно благодаря им оно выживало, хотя ему грозили тысячи опасностей — от внешних нападений до возможности внутренних мятежей. Таким образом, обнаруживается тесная связь между войной и фактом монархии, с которой мы не раз встречались на протяжении этого исследования. Плутарх, имевший морализаторский взгляд на вещи, приписывает эти постоянные вспышки конфликтов ненасытной жадности царей: «Да и как же те, для чьей алчности не служат пределом ни море, ни горы, ни безлюдная пустыня, чьи вожделения не останавливаются перед границами, отделяющими Европу от Азии, как могут они довольствоваться тем, что имеют, и не посягать друг на друга, когда их владения соседствуют и соприкасаются между собой? Коварство и зависть, присущие им от природы, всегда побуждают их воевать, и, смотря по обстоятельствам, они пользуются словом „мир” или „война”, будто разменной монетой, не во имя справедливости, а ради собственной выгоды. И лучше, когда они воюют открыто и не говорят о дружбе и справедливости, между тем как сами воздерживаются лишь от прямого и явного нарушения права»[45] (Жизнеописание Пирра. 12). История подтверждает правоту философа, но нельзя недооценивать того, что, помимо личных устремлений, сама система неизбежно вызывала потребность и необходимость войны: рожденная ею, она от нее же и погибла.

Ошибочно было бы видеть в войне лишь обычную процедуру обогащения. Конечно, трофеи, получаемые победителем, были значительны и позволяли сполна рассчитаться с наемными войсками, составлявшими костяк армии и воевавшими исключительно ради наживы. Царская казна тоже пополнялась из этих экстренных средств. Но было бы слишком просто объяснять частые войны стремлением к перераспределению богатств, накопленных царями, полисами и отдельными лицами, поскольку управление экономикой приводит к накоплению. На деле умножению конфликтов способствовало, во-первых, отсутствие какой-либо международной власти, способной улаживать путем переговоров неизбежно возникающие между государствами споры; во-вторых, присущая разнородным по своему составу монархиям нестабильность, рождающая внутреннюю напряженость, которая привлекала внешних завоевателей; и наконец, в-третьих, присутствие на Ближнем Востоке варварских народов, живущих набегами и завоеваниями, как, например, галаты, или стремящихся к образованию независимых государств, как парфяне. Когда в этом регионе установилась достаточно стабильная и достаточно сильная, чтобы диктовать те или иные законы полисам и царям, римская власть, на Ближнем Востоке, несмотря на некоторые потрясения — такие, как еврейские восстания, — начался долгий период мира, конец которому положили только вторжения варваров.

Таким образом, царь должен был прежде всего воевать: даже такой царь-философ, как Антигон Гонат, вынужден был посвятить большую часть своего долгого царствования военным операциям, выступая то против ваваров в балканских горах, то против соперничавших с ним царей, то против полисов Эллады. Защита эллинского мира от варваров, впрочем, была выгодной обязанностью монархов — во всяком случае, она завоевывала им благодарность греческих народов. В великих храмах собраны памятники, свидетельствующие о благородстве государей, которые отразили грозившую извне опасность. В Делосе, в афинском Акрополе, в Пергаме бронзовые скульптурные группы напоминают о победах Атталидов над ордами галлов, разорявших Анатолию. Эту борьбу с галатами любили сравнивать с выдающимися эпизодами из мифов и истории: с битвами богов против титанов, греческих героев против амазонок, эллинов против персов. Художники и поэты увековечили эти воспоминания, о чем свидетельствует эпиграмма Филетера, обнаруженная в Делосе.

В этих военных предприятиях царь участвовал лично как главнокомандующий и даже иной раз как воин. Пример этому дал еще Александр, а диадохи ему последовали: Кратер, Антигон Одноглазый, Лисимах погибли на полях сражений, так же как позже Пирр, а еще позже Деметрий II. Подсчитано, что из четырнадцати селевкидских государей десять пали в битве. Лагиды, за исключением трех первых, были не столь рискованны: Птолемей IV вынужден был показаться среди своих войск, чтобы укрепить их мужество в битве при Рафии, да Птолемей VI, побежденный Александром Баласом, умер от ран. Малодушие было недопустимо у царя: историки заклеймили слабость Персея, который бежал после Пидны, позволил пленить себя на Самофракии и позорно предстал среди трофеев в триумфальном шествии Эмилия Павла и принял жалкую смерть в римской темнице.