Читать онлайн «Повседневная жизнь Москвы. Московский городовой, или Очерки уличной жизни». Страница 50

Молодого городового, кстати, не допускали к несению службы, если он плохо владел приемами японской системы самозащиты джиу-джитсу. На экзамене ему приходилось скручивать «преступников», наносивших удары кулаком, нападавших с палкой, ножом, револьвером, а также демонстрировать умение в одиночку поднимать пьяного с земли. Хороший уровень подготовки московских полицейских к рукопашному бою засвидетельствовали, в частности, их коллеги из Японии, как-то навестившие Первопрестольную. Городовые оказались настолько неучтивы, что ни одному из гостей не дали возможности торжествовать победу.

Аналогичная история произошла в 1911 г. с исландцами, мастерами борьбы «глима», которые демонстрировали свое искусство на сцене ресторана «Яръ». Публика рукоплескала, наблюдая, как старший из «глимистов» ловко отражал атаки ассистентов. Он неизменно одерживал верх, даже если нападавшие, вооружившись кинжалами, кидались на него скопом. Объявив, что владеют «непобедимыми приемами», исландцы посулили солидный денежный приз любому, кому удастся их одолеть. Видимо, не дождавшись желающих помериться с ними силой на эстраде, они сами отправились в полицейский резерв, где бросили вызов городовым.

Репортер газеты «Раннее утро», описывая этот случай, не мог сдержать удивления (объяснимого привычным взглядом москвича на стражей порядка): «…неотесанные, неповоротливые (!) городовые устояли против ожесточенной атаки, сопровождавшейся стремительными подножками самонадеянных сынов Соединенного Королевства»[59].

В начале XX в. штат полицейского резерва, где исландцам довелось испытать, почем фунт лиха, насчитывал 140 городовых. Их назначали в наряды для поддержания порядка во время гуляний, церковных церемоний, театральных и цирковых представлений, а также на охрану городских учреждений. За службу в резерве рядовому полицейскому полагалось жалованье 150 рублей в год, а жилье предоставлялось «натурой» — в казарме.

Городовой, которого «в связи с открывшейся вакансией» переводили в состав полицейской стражи (их на Москву приходилось 1400 чел.), получал уже 240 рублей. После семи лет безупречной службы его жалованье повышалось на 30 % от годового оклада, а еще через пять — на 50 %. Жильем ему служила «общая казенная квартира» — та же казарма — в пределах участка, где он служил. Со временем наем подходящих помещений для устройства казарм превратился в неразрешимую задачу, поэтому городовым стали выдавать «квартирные» деньги. Обычно их хватало на оплату квартиры только на окраинах города, что порождало новую проблему: рядовые полицейские, вопреки требованиям начальства, вынуждены были селиться вдали от места службы.

Вплоть до конца XIX в. городовые проживали и в уцелевших от сноса полицейских будках. Прописывали этих «необудочников», несмотря на специфику адресов, прямо по месту жительства. Для начальства городовые, обитавшие в будках, идеально соответствовали принципу: подчиненный всегда должен быть под рукой. С другой стороны, жилые будки добавляли обер-полицмейстерам головной боли, поскольку сами являли пример беспорядка. Так, в 1880 г. газета «Русский курьер» по этому поводу писала:

«Городские бульвары составляют одно из лучших украшений Москвы и единственное место прогулки для таких тружеников, которые по своим финансовым или служебным обстоятельствам обречены оставаться все лето в городе. В последнее время состояние городских бульваров значительно улучшилось, но тем не менее все-таки остается одно безобразие, на которое следовало бы обратить внимание. Мы говорим о полицейских и сторожевых будках, помещающихся на всех бульварах, а на некоторых по две и по три. Не говоря уже о том, что большинство из этих будок весьма ветхи, каждая из них имеет при себе пристройку, из которой отправляются все хозяйственные нужды обитателей будки. Около каждой будки сложены дрова, рубка которых производится здесь же, на веревках развешивается белье, наконец, некоторые из будок, как, например, в Нарышкинском саде, стоят на самой дорожке. Все это, разумеется, далеко не может служить украшением мест прогулки».

«Взятие одним человеком с улицы пьяного». 1-я фаза.

«Взятие одним человеком с улицы пьяного». 2-я фаза.

«Взятие одним человеком с улицы пьяного». 3-я фаза.

«Взятие одним человеком с улицы пьяного». 4-я фаза.

«Взятие одним человеком с улицы пьяного». 5-я фаза.

В ответ на критику в печати появилась целая череда приказов, посвященных санитарному состоянию будок и прилегавшей к ним территории. Один из них предписывал дрова для отопления будок складывать в сарайчиках, а не на открытых местах; в другом — не дозволялось «… городовым, живущим в будках на городских бульварах, выбрасывать кухонные остатки на бульвары». На строгий генеральский взгляд, нарушал «благоустройство полиции» и «неблагообразный» вид белья, развешенного для просушки возле будок. Обер-полицмейстер Козлов вообще заметил вопиющее безобразие: вокруг стоявших на бульварах будок не только постоянно скапливался мусор, но возле них некоторые прохожие позволяли себе мочиться[60]. Дискредитацией полиции попахивала и случившаяся в 1884 г. серия дерзких краж из полицейских будок.

По всей видимости, проблемы также возникали от проживания в будках сразу по несколько семейств городовых. На протяжении 12 лет три обер-полицмейстера издавали схожие по сути приказы: не размещать в будках женатых городовых или делать это в крайних случаях, если подселение не приводит к стеснению других жильцов. В то время еще не ведали понятия «коммунальная квартира».

Осталось отметить, что каждый начальственный разнос по поводу будок заканчивался примерно одинаково: «Предлагается гг. участковым приставам строго внушить живущим в будках городовым отнюдь не допускать подобного безобразия и наблюдать со своей стороны за опрятным содержанием оных».

После расширения в 1907 г. штата нижних чинов московской полиции количество городовых резерва выросло вдвое. Кроме них, в подчинение начальнику резерва поступили три отделения конно-полицейской стражи. К тому времени для использования в качестве дополнительной ударной силы еще была сформирована пешая рота городовых (121 чел.). Всего городовых всех категорий — приписанных к участкам, фабрично-заводских, полицейского резерва, пешей роты и сверхкомплектных — насчитывалось 3724 человека. По ходу реорганизации городовые получили бляхи, пронумерованные по новой системе. Начальные номера (1–89) носили городовые, служившие в Городском участке. За Тверской частью были закреплены номера с 90 по 355 и т. д. — до конечных номеров, которыми были обозначены городовые резерва.

Конный городовой (кар. из журн. «Будильник». 1913 г.).

Приказом градоначальника Рейнбота летом 1906 г. в каждом участке была введена должность старшего городового, освобожденного от постовой службы. По аналогии с армией на него возлагали обязанности фельдфебеля: распределять городовых по нарядам и для сопровождения арестованных, а также следить за порядком в казармах.

Как столетие назад выглядел настоящий постовой, дает представление короткая зарисовка из серии «Московские типы», опубликованная в журнале «Искры»:

«Один из многочисленных перекрестков Москвы. Тут и разъезд конок, и допотопные общественные рыдваны, запряженные изуродованными клячами, беспрестанно таскаются и груженые подводы, снуют в разных направлениях и кареты и «ваньки». A на самом перекрестке, в центре, стоит городовой Силантьич, гроза всех возниц, бравый отставной унтер с медалями и румынским крестом «за турку»[61].

Холодно. Но Силантьичу ничего. Ему и больший мороз не очень-то страшен. Балканы переходил — так всякие виды видывал. Тогда в одной шинелишке да в худых сапогах пришлось путешествовать, а теперь и полушубок поддет, и воротник барашковый поднят, на ногах валенки. А главное — некогда зябнуть. Силантьич теперь на посту и, значит, постоянно в движении.

Зорко смотрит Силантьич по сторонам, и никакой беспорядок не ускользнет от его «недреманного ока». Вон мужичок, приближаясь к посту, везет дрова, а впоперек ему тянется обоз ломовых. Надо бы обождать, но мужичок не обращает внимания и «прет».

— Стой!.. Стой, тебе говорят! — зычно кричит на мужика городовой. — Куда прешь?.. Не видишь, обождать надо?..

Мужичок очень недоволен окриком, но приостанавливает лошадь и сердито ворчит:

— Скажи на милость!.. Стой. Проехал бы, а ты стой!.. Тьфу!..

— Поговори, поговори еще у меня! Вот запишу — будешь знать тогда!