Читать онлайн «Колесо Фортуны. Репрезентация человека и мира в английской культуре начала Нового века». Страница 60

Этот стих вошел в состав церковной службы Таинства Брака (Венчания), во время которой священник после обмена клятвами и кольцами произносит следующие слова: So ought men to love their wives as their own bodies. He that loveth his wife loveth himself: for no man ever yet hated his own flesh, but nourisheth and cherisheth it, even as the Lord the Church: for we are members of his body, of his flesh, and of his bones. For this cause shall a man leave his father and mother, and shall be joined unto his wife; and they two shall be one flesh. This is a great mystery; but I speak concerning Christ and the Church. Nevertheless, let every one of you in particular so love his wife, even as himself. (Solemnization of Matrimony from the Book of Common Prayer (1662) (Так должны мужья любить своих жен, как свои тела: любящий свою жену любит самого себя. Ибо никто никогда не имел ненависти к своей плоти, но питает и греет ее, как и Господь Церковь, потому что мы члены тела Его, от плоти Его и от костей Его. Посему оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть. Тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви. Так каждый из вас да любит свою жену, как самого себя; а жена да боится своего мужа).

Тем самым контекст, в котором «работает» стихотворение Донна, гораздо шире, чем просто представление о четверице стихий как основе мира – речь идет именно об алхимическом магистерии, и именно он задает высокий трагизм стихотворения. В результате описанных операций алхимик получает чаемое – камень. Но лирический герой Донна вовсе не «трансмутирует» в Совершеннейшее Творение. Со смертью возлюбленной он лишь стремительнее движется к закату – ибо там, за гранью видимости, его ожидает соединение с ней. Донн не столько «перелагает» Opus alchemicum стихами, сколько отталкивается от него, за счет этого создавая напряженную, предельную трагичность стихотворения. А алхимическая образность служит здесь лишь материалом для порождения метафоры (ил. 58).

Крайне важна алхимическая образность для стихотворения «Ноктюрн в день святой Люси, самый короткий день года» («Nocturnall upon S. Lucies day, being the shortest day»), поднесенного Донном своей покровительнице, Люси Харигнтон, графине Бедфорд (ил. 56). В этом стихотворении космология и алхимия сплетены воедино. День Св. Люси – своего рода полночная кульминация годового цикла – самый короткий день года, точка зимнего солнцестояния. Св. Люция, погибшая во времена Диоклетиановых гонений на церковь, почиталась покровительницей зрения, а само имя ее ассоциировалось со светом. Однако название донновского стихотворения: «Ноктюрн» – парадоксальным образом отсылает к ночному времени суток, ибо «ноктюрном» ранние христиане называли ночной молебен, который служили в полночь.[539] В основе стихотворения, по наблюдениям исследователей, лежит форма литании Деве Марии,[540] и литургическая торжественность тона создает очень сильный эффект:

Обратим внимание на упоминаемый здесь «животворящий бальзам». После Парацельса это сочетание стало синонимом «жизненного эликсира», и само понятие ассоциировалось более с алхимическими, нежели с медицинскими практиками. Алхимические аллюзии крайне важны для понимания этого стихотворения, как мы увидим ниже. Пока же укажем на одну немаловажную астрологическую деталь – абсолютно внятную современникам Донна, – ибо знание азов астрологии входило тогда в самое «неспециальное» образование. Зимнее солнцестояние происходит в знаке Козерога. Знак этот является домом Сатурна. В общераспространенной символике той эпохи Сатурн олицетворял разрушительную работу времени,[542] а в алхимии связывался со стадией nigredo – «распускания материи» до первовещества, о чем мы уже упоминали выше.

Среди алхимических операций, обязательных для этой стадии, присутствует и операция кальцинации – прокаливания до шлакообразного вещества, призванная получить чистую, беспримесную материю, соотносимую со стихией «земли», в которой отсутствует малейшая примесь стихии «воды» (ил 57).

Таким образом, мы видим, что «мертвая» земля в разбираемом стихотворении – не столько порожденный фантазией поэта образ, сколько вполне конкретная алхимическая аллюзия.

В следующей строфе алхимическая образность получает дальнейшее развитие:

Как мы говорили выше, алхимик проводит материю через смерть и воскрешает ее обновленной и исцеленной – такой, которой она предстанет после Второго Пришествия, в мире, где «новое небо и новая земля, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали» (Откр. 21, 1). Мысль Донна продолжает развиваться в алхимически-религиозном контексте – именно он позволяет дерзновенно уравнять пришествие Христа и возвращение весны. Однако дальше Донн поясняет, что речь идет об особой алхимии – происходящая с ним трансмутация ведет не к вечной жизни, но – к смерти. Продукт алхимических операций – философский камень, являющийся квинтэссенцией четырех стихий: «земли», «воды», «воздуха» и «огня». Лирический же герой «Ноктюрна» есть квинтэссенция четырех вещей, не обладающих самостоятельным бытием: «лишенности, отсутствия, тьмы и смерти».

Донн продолжает развертку этой алхимической метафоры в следующей строфе:

Упоминаемый здесь алембик, герметично запечатываемый сосуд из огнеупорного стекла, вводит нас в область оперативной алхимии. О соответствии Хаоса и Первоматерии алхимического процесса мы уже говорили выше. «Бездушные тела», в таком случае, соотнесены с той стадией алхимических операций, когда происходит отделение духа от материи – с тем, чтобы впоследствии соединить его с материей, подвергшейся очищению и нетронутой первородным грехом, исказившим весь строй бытия.

Рассуждение Донна о тварях живых, растениях и камнях явно восходят к Парацельсу, писавшему о животворящих все сущее духах следующее: «Есть духи небесные и адские, духи человеков, металлов, камней и т. д. Из этого вы можете заключить, что дух, воистину, есть жизнь и бальзам всякого творения, что обладает телом».[544] Однако герой стихотворения столь опустошен потерей возлюбленной (связано это с ее смертью или нет – до сих пор является предметом спора комментаторов: слова о том, что «понятие «смерть» приложимо <к возлюбленной> лишь по ошибке», можно понимать по-разному), что становится эликсиром, квинтэссенцией пустоты, существовавшей до Творения. Мотив этот уже звучал в стихотворении, но его подчеркнутый повтор вводит важные пояснения. Зимнее солнцестояние – точка, в которой солнце как бы «замирает» – чтобы повернуть на лето. Этот поворот связан с естественным течением времени в будущее, т. е. – в эсхатологической перспективе – ко Второму Пришествию и обретению райского состояния. Но время героя стихотворения течет в противоположном направлении – в прошлое: через воспоминания о возлюбленной – к воспоминанию о том, что он и она носили в себе Хаос, – а отсюда делается и следующий шаг – к пустоте, предшествующей Творению. И понятно, почему тогда финальная строфа утверждает: