Читать онлайн «Художественная культура русского зарубежья. 1917–1939. Сборник статей». Страница 47

Другим аргументом, объясняющим появление и дающим право на дальнейшее существование абстрактного искусства, являются, согласно Анненкову, открытия науки, благодаря которым глазу человека стали доступны миры бесконечно малых форм. Здесь, несомненно, сказался и собственный опыт художника, приобретенный им во время пребывания на биостанции в местечке Роскоф (Roscoff) в Бретани в 1911 году, о котором он писал впоследствии: «Я с увлечением наносил на бумагу мельчайшие подробности хрящеобразной кожи рыбы-луны, иголок морского ежа, пульсирующих внутренностей прозрачного кальмара или сеть нежнейших пузырьков и крапинок расплывчатых и трепетных актиний всех оттенков палитры, знакомой человеку, и еще иной. Постепенно я с головой ушел в эту работу, захваченный неожиданным великолепием красок и линий. Стоит только повнимательнее заглянуть в стекло микроскопа, проследить – с какой медлительной пышностью расплываются и видоизменяются окрашенные препараты, чтобы открыть неисчерпаемый источник графических и живописных откровений!»[337]

В этой связи интересно отметить изменение отношения Анненкова к творчеству Кандинского, о котором он так отзывался в 1922 году: «Мне известен только один живописец, несомненно воспользовавшийся микроскопическим материалом, но его картины, так интригующие зрителей (особенно положительных немцев) и критику, исполнены более рабской фотографичности, чем портреты Бодаревского, и потому для меня лично не представляют никакой художественной ценности»[338]. Позднее в эмиграции он не только не позволял себе столь резких высказываний в адрес старшего коллеги, но и ставил его в ряд выдающихся мастеров абстракции. Действительно, с годами Анненков приходит к более сложному пониманию природы абстрактного искусства. В заключение одной из статей он сопоставил репродукции работ К. Малевича, В. Кандинского и Р. Делоне со снимками кристаллов солей калия, пенициллина и туберкулезной деформации почки, обратив внимание не на возможность прямого копирования, но на «способность художника предчувствовать еще недоступную зрению реальность и интуитивное умение воплощать ее в видимые формы»[339].

В своих публикациях Анненков пытается также объяснить причину непопулярности беспредметного искусства у широкой публики. «Несколько наивным кажется недоумения Некрасова перед тем, что «музеи и выставки с абстрактным искусством почти пусты, а перед картиной Дали всегда толпы». Ответ очень прост: абстрактное искусство ходят смотреть любители искусства, тогда как картины Дали смотрят любители анекдотов»[340].

Наряду с этими справедливыми наблюдениями в статьях Анненкова встречается далеко не бесспорное указание на народные истоки беспредметного искусства, которые он видит в традиционных узорах и орнаментах. Мысль о том, что «… «абстрактное» искусство ближе всего широким народным массам и вышло из них»[341], он настойчиво повторяет в разных статьях.

Наконец, нельзя обойти вниманием еще одну тему, возникшую в статьях и книгах Анненкова в связи с его работой в театре и кино. По просьбе П. Е. Ковалевского, председателя Общества охраны русских культурных ценностей, Анненков подготовил обширный материал о вкладе мастеров русского зарубежья в мировое киноискусство, который публиковался по частям в журнале «Возрождение» в 1968 году. Он назвал здесь имена и основные работы русских режиссеров, актеров, сценаристов, продюсеров, операторов, гримеров, мультипликаторов, постановщиков хореографии и, конечно, декораторов и художников по костюмам. Именно этот раздел содержит список фильмов, в создании которых Анненков сам принимал участие[342]. Примечательно, что материал, подготовленный им около сорока лет назад в основном по памяти без привлечения большого количества документов, остается актуальным источником сведений о «русском следе» в мировой кинематографии.

Своей работе в кино художник посвятил также две написанные по-французски книги: «Одевая кинозвезд» (издана в 1951 году) и «Макс Офюльс» (вышла в 1962 году). В живой остроумной форме он рассказывает здесь о людях из мира кино, с которыми ему довелось общаться и работать. Среди них и звезды первой величины, мировые знаменитости, и безвестные статисты. Занимательные эпизоды из жизни (часто анекдотического характера) соседствуют здесь с размышлениями о природе и сущности киноискусства, его месте в современном обществе, а также роли и специфике работы художника в кино. Порой воспоминания уводят Анненкова к годам его молодости, бурному революционному времени. И не случайно отдельные фрагменты книги перекликаются, а порой и буквально повторяют эпизоды других сочинений мастера: романа «Повесть о пустяках» и двухтомника мемуаров «Дневник моих встреч».

В отличие от воспоминаний художника, написанных на русском языке, его французские книги долгое время оставались неизвестными на родине. Первая книга, «Одевая кинозвезд», вскоре после выхода в Париже была переведена на итальянский и выпущена в Риме в 1955 году. Кроме того, она была переиздана во Франции в 1994 году. И лишь спустя 30 лет после смерти автора его сочинения были переведены, благодаря инициативе И. В. Обуховой-Зелиньской, на русский язык: в 2004 году вышла книга «Одевая кинозвезд», в 2008 – «Макс Офюльс». Знакомство с ними, несомненно, расширяет сложившееся представление не только о творческой биографии мастера, но и о целой эпохе в истории кино.

Выделив главное из широкого спектра тем, привлекших внимание Анненкова-критика, нельзя не отметить яркий стиль и свободу изложения, свойственные его сочинениям. В своих книгах и статьях автор ведет живой, непринужденный рассказ. Порой он вынужден обрывать себя на полуслове, когда воспоминания невольно уводят его в сторону от основной темы. Но именно эти отступления, а вовсе не размышления теоретического характера, придают его сочинениям особую привлекательность. Так, в одной из статей, посвященных природе абстрактного искусства, он вспоминает о проходившем в его квартире заседании под председательством Луначарского. И добавляет: «По случайному совпадению, в это время в соседней комнате, которую я предусмотрительно запер на ключ, скрывался у меня в течение трех недель Борис Викторович Савинков, портреты которого были расклеены по городу и на вокзалах, с обещанием хорошей уплаты тому, кто отыщет Савинкова и поможет передать его в руки советских властей. Но это воспоминание не имеет отношения к данной моей статье», – тут же прерывает свой рассказ автор.

Подводя итоги, еще раз отметим, что изучение критического наследия Анненкова позволяет ввести в научный оборот новые, остававшиеся почти не известными до недавнего времени аспекты его собственной творческой биографии. («Абстрактные художники» (и в их числе я)»[343], – пишет он в одной из статей.) И, кроме того, добавляет немало нового к характеристике культуры русского зарубежья, общая картина которого еще нуждается в реконструкции.

Существенной частью парижской русской эмиграции в интервале между двумя мировыми войнами были художники русско– и польско-еврейского происхождения, многие из которых приехали в Париж или побывали в нем еще до Первой мировой войны. Изучая жизнь русского зарубежья, мы должны учесть тех, кто так или иначе был включен в этот социум – творчески или биографически. Важны также и внешние его контакты. Как бы мы ни рассматривали польских евреев – как часть русского зарубежья или как один из элементов его окружения, эта группа неизбежно должна привлечь внимание исследователей. Кроме того, как это будет показано ниже на конкретных примерах, многие польские евреи могут с не меньшим на то основанием рассматриваться как русские евреи или люди двойной и тройной национальной самоидентификации.

Вопрос национальной идентификации – в данном случае отнюдь не праздный, поскольку в случае отдельных художников и близких к их кругу людей (меценатов, журналистов, историков искусства) его необходимо учитывать для правильного и полного понимания их культурного багажа, мировоззрения и формирования личного и профессионального круга общения.

В чем заключается трудность однозначной национальной (культурной) идентификации этой группы художников? Однозначность в этом вопросе часто невозможна и во многих других случаях, но в отношении людей, чья культура и жизненный опыт нередко естественным образом включали несколько национальных составляющих, особенно затруднительна. Формальные критерии, обычно позволяющие определить хотя бы объект изучения как определенную виртуальную группу, в данном случае чаще всего оказываются мало применимы.