Читать онлайн «Художественная культура русского зарубежья. 1917–1939. Сборник статей». Страница 46

Иногда для статей, приуроченных к тем или иным датам, Анненков выбирает, казалось бы, неожиданные для себя сюжеты: Лермонтов-художник или история создания проекта и возведения Храма Христа Спасителя в Москве.

Увлеченность автора какой-либо темой часто находила выражение в нескольких, не обязательно логически связанных между собой публикациях. Большое внимание Анненкова-критика привлекала историческая судьба и современная ситуация в России, а также проблема самоопределения творческой личности в меняющемся мире. Действительно, тема самоидентичности (национальной, культурной, творческой) традиционно является в нашей стране одним из самых актуальных вопросов, связанных, в том числе, с особым положением России между Востоком и Западом. А в условиях эмиграции – жизни вне родины, в чужой языковой среде, обществе с иным менталитетом – этот вопрос самоидентификации становится особенно актуальным. Вероятно, с этим можно связать подчеркнутый интерес Анненкова к истокам, национальным корням, истории и особенностям русской школы в искусстве, а также месту и вкладу русских мастеров в мировую культуру.

Этой темы Анненков коснулся не только в своих обобщающих, программных статьях («Андрей Ланской, абстрактное искусство и русские художники в «Парижской школе»»[322], «Судьба русского искусства»[323], «Реальность абстрактности»[324], «Под маской советского искусства»[325]), но и в монографических очерках о деятелях культуры. Разговор о том или ином крупном мастере позволяет Анненкову обратиться к характеристике целой эпохи. «Смерть Льва Бакста, Константина Коровина, Мстислава Добужинского, Николая Рериха, Александра Головина, Сергея Судейкина и – теперь – Александра Бенуа, дожившего, по счастью, до 90-летнего возраста, – поставила точку над целой (и блестящей) эпохой в развитии русского искусства – живопись и рисунок, а также международного театрального искусства»[326], – писал Анненков в то время, когда на родине значение творчества этих мастеров еще не было оценено в полной мере.

Вопрос о характерных особенностях русской школы в искусстве заставляет автора закономерно задуматься о судьбе современной России и условиях существования там творческой личности. Начиная с конца 1930-х годов и особенно в 1950-е – 1960-е годы Анненков, решительно сделавший собственный выбор, пытался понять и объяснить причины трагических судеб своих современников, посвятивших себя, как Маяковский, идеологическому служению советской власти или, напротив, как Ахматова и Пастернак, оставшихся верными своим убеждениям. История с присуждением последнему Нобелевской премии и последовавшей травлей писателя в СССР вызвала самый живой отклик Анненкова, который посвятил этому событию две статьи в журнале «Возрождение»[327]. В одной из них он собрал цитаты из многочисленных писем, появившихся в советской печати и решительно осуждавших творчество нобелевского лауреата. Негативные отзывы «товарищей по перу» соседствуют здесь с письмами шахтеров и колхозников, начинающихся с характерного: «Сам я Пастернака не читал, но…». Комментируя эту ситуацию для зарубежных читателей, Анненков пишет: «Возвращаясь к «единогласным» подписям под разного рода «резолюциями», подлежащими в Советском Союзе опубликованию, следует отметить, что интеллигенция свободных стран с этим вопросом тоже не знакома и потому удивляется выступлению Союза московских писателей и «Литературной газеты». <…> «Единогласные» и «единодушные» подписи советских и советизированных (а не русских) писателей и художников носят, тем не менее, уже почти тридцатилетнюю давность и стали в Советском Союзе бытовым явлением. <…> Невиданный патологический случай в истории человечества»[328]. «Где же теперь там Россия? Она сохранилась в душах только тех людей, которые героически удержались от того, чтобы не переродиться в «советских». К числу этих редчайших исключений принадлежит и Борис Пастернак»[329].

Реалии советской жизни и советской культуры не раз оказывались под ударом острой анненковской сатиры. Решительно осуждая перевес идеологического содержания над живописными качествами многих произведений «соцреализма», Анненков пишет: «Оставим названия и заглавия для каталогов и для оглавлений, где они действительно необходимы. Или – для тех случаев, когда название полностью заменяет картину и делает ее ненужной. Пример: «Заслуженная доярка колхоза Ш-ий Интернационал, Ворошиловской области, Варя Радушева, получает Орден Ленина из рук делегата местного комитета Р. К. П.». Точно и ясно. Картину уже можно не смотреть: она целиком рассказана в названии. Не теряя времени, мы проходим мимо…»[330]

Чрезвычайно интересовала Анненкова в 1940-е – 1960-е годы теория и практика абстрактного искусства, популярного в Европе и Америке и запрещенного в СССР, хотя «исторически – беспредметное, абстрактное искусство родилось и впервые сформировалось (практически и теоретически) в России, и <…> именно русские пионеры этой артистической революции привили ее принципы художникам Запада»[331]. В своих статьях Анненков касается сложной проблемы художественного качества произведений беспредметного искусства. «Современная абстрактная живопись успела уже, к сожалению, подразделиться на ряд вполне осознанных, ограниченных своими задачами групп <…> и народила во всех странах (за исключением Советского Союза) большое количество художников, мастерство которых, лишенное каких-либо индивидуальных исканий, является уже вполне подражательным…»[332] О проницательности Анненкова-критика свидетельствует то, что он сразу выделил и высоко оценил творчество С. Шаршуна, А. Ланского, С. Полякова. (Заметка о творчестве последнего была им опубликована еще в 1945 году.)

В своих статьях, посвященных абстрактному искусству, Анненков говорит о двух главных аспектах, определяющих содержание и дающих право на существование этому виду творчества. С одной стороны – это качества не подражательно-имитативного, но поэтического, ассоциативного и эмоционального характера. Абстрактная живопись «…придает зрелищную форму невидимому: нашим мыслям, нашим чувствам, нашим духовным переживаниям»[333]. Так, работы Ланского Анненков характеризовал как «красочные поэмы», подчеркивал музыкальность произведений Чурлениса и отдельных вещей Кандинского и даже Мондриана. «Один из наиболее тонких абстрактных художников современного Парижа, наш соотечественник Сергей Шаршун, тоже открыто заявляет о родстве своей живописи с музыкой. Его чрезвычайно мастерски написанные (часто – только в белой гамме и с небольшими рельефами) произведения <…> действительно вызывают в зрителе своего рода концертные ощущения»[334]. «Прототипом абстрактной, то есть – чистой, беспредметной живописи является музыка. Если бы композитор, вместо отвлеченных, им созданных сочетаний звуков и ритмов, стал бы воспроизводить собачий лай, шум проезжающей телеги, кашель в соседней комнате, скрип двери и прочую реальную звуковую неурядицу, то музыка, как искусство, перестала бы существовать»[335].

Подобное перенесение законов жизни в сферу искусства, условного по своей природе, приводит на память известный фрагмент из воспоминаний художника:

«Захваченная коммунистической идеологией Айседора Дункан приехала, в 1921-м году, в Москву <…> и открыла школу пластики для пролетарских детей в отведенном ей на Пречистенке бесхозяйном особняке балерины Балашовой, покинувшей Россию.

Прикрытая легким плащом, сверкая пунцовым лаком ногтей на ногах, Дункан раскрывает объятия навстречу своим ученицам:

– Дети, я не собираюсь учить вас танцам: вы будете танцевать, когда захотите, те танцы, которые подскажет вам ваше желание. Я просто хочу научить вас летать, как птицы, гнуться, как юные деревца под ветром, радоваться, как радуется майское утро, бабочка, лягушонок в росе, дышать свободно, как облака, прыгать легко и бесшумно, как серая кошка… Переведите, – обращается Дункан к переводчику и политруку школы, товарищу Грудскому.

– Детки, – переводит Грудский, – товарищ Изидора вовсе не собирается обучать вас танцам, потому что танцульки являются пережитком гниющей Европы.

Товарищ Изидора научит вас махать руками, как птицы, ластиться вроде кошки, прыгать по-лягушиному, то есть, в общем и целом, подражать жестикуляции зверей…»[336]

Другим аргументом, объясняющим появление и дающим право на дальнейшее существование абстрактного искусства, являются, согласно Анненкову, открытия науки, благодаря которым глазу человека стали доступны миры бесконечно малых форм. Здесь, несомненно, сказался и собственный опыт художника, приобретенный им во время пребывания на биостанции в местечке Роскоф (Roscoff) в Бретани в 1911 году, о котором он писал впоследствии: «Я с увлечением наносил на бумагу мельчайшие подробности хрящеобразной кожи рыбы-луны, иголок морского ежа, пульсирующих внутренностей прозрачного кальмара или сеть нежнейших пузырьков и крапинок расплывчатых и трепетных актиний всех оттенков палитры, знакомой человеку, и еще иной. Постепенно я с головой ушел в эту работу, захваченный неожиданным великолепием красок и линий. Стоит только повнимательнее заглянуть в стекло микроскопа, проследить – с какой медлительной пышностью расплываются и видоизменяются окрашенные препараты, чтобы открыть неисчерпаемый источник графических и живописных откровений!»[337]