Читать онлайн «Политэкономия соцреализма». Страница 131

Но что говорить о долговечности цветов, когда даже камень не вынес испытания временем. Гуляя сегодня в таком парке, трудно понять систему этих сооружений, хотя известно, что замысел был. Поскольку многие звенья этой «культурно–парковой» цепи безвозвратно потеряны, остается восстанавливать картину парка, подобно древнему захоронению – по остаткам руин фундамента.

ПКиО имел достаточно четкую структуру. Он состоял обычно из шести основных секторов (центров), каждый из которых решал свои задачи и имел свою сеть сооружений на территории парка. Основным был так называемый «культурно–политический и методологический центр», в числе функций которого было проведение демонстраций, встреч, слетов, диспутов, заседаний, организация работы агитбригад, кабинетов по изучению марксизма–ленинизма, истории партии, проведение «работы с книгой и газетой». В каждом парке должно было быть «господствующее здание». Чаще всего им был «Дворец социалистической культуры», состоящий из «зала собрания», библиотеки с книгохранилищем, выставочных помещений, кабинетной группы и методической станции с кабинетами для инструкторов. Частью этого «центра» было также «поле массовых постановок», рассчитанное на «значительные контингенты участников» (для массовых постановок, игрищ, политических демонстраций и митингов, художественных спартакиад, физкультурных и военизированных выступлений и парадов). Все это размещалось обычно на главной аллее. Центральный же вход в парк обычно представлял собой огромную арку, пропускная способность которой позволяла бы двигаться «организованно движущимся массам»[994].

Вторым по значимости был «сектор массового искусства и зрелищ», занимавшийся организацией художественной самодеятельности (инсценировками, живыми газетами, агитбригадами и т. п.). Сюда входили драмтеатр, театр малых форм, открытый эстрадный театр с площадкой для массовых постановок, цирк шапито, кинотеатры облегченного и зимнего типа, большая эстрада–раковина для симфонических концертов и музыкальных олимпиад, эстрада–раковина для духовых оркестров и выступлений, здание художественно–исторической революционной панорамы, зал для массовых самодеятельных постановок, выставочные помещения, аудитории для диспутов и лекций по искусству, помещения для работы самодеятельных кружков, библиотеки–читальни, площадки массовых игр, шахматно–шашечный павильон, радиоузел, аттракционы и т. д.

Сектор физкультуры ПКиО, проводивший городские и межгородские массовые, культурно–политические, революционные и другие празднества и соревнования, включал в себя «полный комплект физкультурных сооружений городского и районного значения»: стадион, «полосы массовой работы», места для тренировок, Дворец физкультуры, веломотостадион, волейбольно–баскетбольно–гандбольные площадки, помещения для соревнований по тяжелой атлетике, водную станцию с бассейнами, теннисные корты, тренировочные поля для легкой атлетики, площадки для городков, площадки для массовых игр, типовые спортплощадки, физиотерапевтические площадки с соляриями, душами, дорожками для дозированной ходьбы.

Затем следовал «военно–оборонный сектор», занимавшийся пропагандой специальных технических знаний в военной области, демонстрацией военной техники и «практическим ознакомлением трудящихся с употреблением средств защиты», связью с Осоавиахимом, организацией «гуляний и празднеств на военные темы», военных инсценировок и игрищ, агитпоказов, работы химкоманд и санкоманд, соревнований по стрельбе и т. п. Сюда входил Дом обороны, вокруг которого размещались площадки военной техники с расположенными на них макетами и моделями бронемашин, аэрооборудования, несколько тиров (стрелковые, мелкокалиберные, пулеметные), площадка военно–спортивного характера, площадка военных аттракционов, площадка служебного собаководства и голубеводства, планерное поле, парашютные вышки, зимний манеж для конной работы, конюшни и пр.

Далее следовал «сектор научно–технической пропаганды», вокруг которого организовывались группы радиолюбителей, например. Сюда же входил ботсад, зоосад, астрономическая станция, метеостанция, а также плодовый сад, образцовый огород, парники, плантации, питомники, цветочные оранжереи и т. д.

«Сектор тихого отдыха» – все, что осталось от парка прежнего типа. «Особое внимание при планировке зон тихого отдыха должно быть уделено декоративным факторам (аллеи, просеки, поляны), а также обогащению этих мест памятниками зодчества (архитектуры, скульптуры)»[995].

И, наконец, сектор работы с детьми, куда входили водная станция, станция юных натуралистов, детские аттракционы, детская библиотека, павильоны для рисования, лепки, театральной и музыкальной самодеятельности. Этот сектор иногда вырастал до особого парка, так называемого «детского (или – «пионерского») парка». Видами таких парков Москвы мы, пожалуй, и завершим наши «раскопки».

Вот парк Железнодорожного района: «Здесь разместилось большое спортивное поле, где проводятся футбольные состязания и массовая зарядка, физкультурные площадки, две эстрады, техническая станция. Не забыты и дошкольники: для них оборудованы песочные площадки, качалки, павильон с игрушками. Вход в парк открывается парадной колоннадой с двумя скульптурными фигурами пионеров. […] На фоне зелени стоит большой портрет любимого друга детей – товарища Сталина. […] Много цветов у входа, и это сразу создает веселое, жизнерадостное настроение […]».

А вот – детский парк Киевского района: «В этом парке запоминаются «медвежьи скамеечки» – простая конструкция скамеечки обогащена фигурами медведей у подлокотников. Остроумно задумана карусель из самолетов и большие игрушки «конница Буденного». Вкопанные в землю деревянные лошадки позволяют прекрасно «разыграть» отважную атаку Чапаева. […] В парке много скульптуры: фигуры пионеров, юных стрелков, физкультурников, изображения животных.

Удачна по содержанию и расположению скульптурная группа в парке Москворецкого района, где пионеры весело протягивают руки навстречу юным посетителям»[996].

Что и говорить, скульптурные группы, как всегда, «удачны». Они все так же весело протягивают свои гипсовые руки навстречу юным посетителям. Да только у тех другие заботы. Ни «конница Буденного», ни «атака Чапаева» их больше не занимают. Они‑то и не знают толком, кто такие эти отважные персонажи героической эпохи, оставившей после себя в обилии «медвежьи скамеечки», юных каменных стрелков и радостных пионеров.

Одним из видов «садово–паркового искусства» является кладбище (никогда не упоминавшееся, впрочем, в советской типологии). В сущности, парк культуры и отдыха с его «массовой активностью» и наполненностью жизнью задумывался как полная противоположность этому «скорбному месту» (стоит отметить, что многие ПКиО и возникли на месте прежних кладбищ). Но крайностям, как можно видеть, свойственно не только «сходиться», но и переходить одна в другую, что позволяет рассматривать советский парк, превратившийся в настоящее кладбище коммунистической утопии, как парадоксальную и запоздалую реализацию федоровской утопии «общего дела».

События всей русской литературы – без преувеличения – происходили на территории нескольких губерний и двух столиц. Так что огромная страна явилась впервые взору именно в сталинском кино, не отражавшем, но, как мы видели, творившем «бескрайние советские просторы». Травмой этих «просторов» всегда был Центр. Не в том однако дело, была ли пространственная модель сталинской культуры центростремительной или центробежной. Пространству в соцреализме всегда задается характер направленности и иерархичности, что связано с комплексом гармонизации, присущим этой культуре в целом. Однако спатиальная модель культуры начинает двоиться: между интернациональной лексикой («Пролетарии всех стран, соединяйтесь!») и «островной» практикой («социализм в одной стране»).

Вл. Паперный противопоставил революционную культуру сталинской в оппозиции центробежность/центростремительность. Между тем центробежность, как и центростремительность, предполагает движение. Стилевая же эволюция соцреализма такова, что движение становится все менее заметным, пока и вовсе не прекращается. Автор соцреалистического текста мог бы повторить вслед за Ахматовой: «Мне ведомы начала и концы». Но одновременно оказывалось, что это, если воспользоваться мандельштамовским образом, – «язык пространства, сжатого до точки».