Читать онлайн «Политэкономия соцреализма». Страница 129

«Изолированность» парка осуждается теперь как проявление индивидуализма. С одной стороны, она не соответствует новой функциональности, массовости ПКиО («Нам не подходят интимные парки прошлого, создававшиеся для ограниченного круга лиц»[974]); с другой, она не соответствует новой стилистике и ведет к разрыву «целостного архитектурного облика города». Соцреализм же в «садово–парковом искусстве» понимался прежде всего как реализация синтетического, гармонического идеала организации пространства: «Задачи социалистического реализма в искусстве поставили перед архитектурой парка задачу выявления ее органической основы – живой природы. Синтез природы и искусства, приведение их к полному гармоническому единству – исходный момент определения архитектурного образа парка… Архитектура парка не должна идти по линии подчинения природной среде, а должна вскрыть ее основу, определить законы ее изменения и обогащения»[975]. И далее: главное направление в развитии парковой архитектуры заключается в «создании архитектуры парка на базе общих задач социалистического реализма в искусстве, выявляя в парковой архитектуре сущность ее органической основы – живой природы и всей динамики ее изменений, отвергая тенденции формализма, упрощенчества и эклектики»[976].

Подобные (почти мистические) объяснения задач парковой архитектуры («вскрыть основу природной среды») делают затруднительным рациональное объяснение возможностей новорожденного «художественного метода советского садово–паркового искусства». Одно ясно: «Архитектура парков строится на использовании и обогащении природных условий, образующих специфический архитектурный облик. Характер этого использования – превращение естественной среды в систему архитектурную – будет определяться… тематическим содержанием парка»[977]. Здесь мы подходим к вопросу о функциональности нового вида парка.

Все это теперь, конечно, разрушено. Парки культуры и отдыха умерли в 1960–е годы, став излюбленным местом пеших прогулок бабушек с внуками из близлежащих домов и отдыхающих на обветшавших скамейках пенсионеров, кормящих голубей. Не стало больше желающих стрелять в тирах и прыгать с парашютных вышек, стало не смешно в комнатах смеха – комнаты страха и американские горки в гастролирующих Луна–парках, телевизоры, концертные залы, спортивные комплексы в новых районах отвадили посетителей. Жалкое это зрелище состоит из десятки лет не работающих фонтанов, облупившейся с ярких в прошлом стендов и панно краски, пришедшей в полную негодность гипсовой скульптурной живности – всех этих дискоболов, пионеров с горнами, групп оленей, опустевших «раковин» зеленых театров, обвалившихся античных портиков и торчащей из земли арматуры, напоминающей о былом величии колоннад. Парки культуры и отдыха похожи теперь на какие‑то запущенные лесные массивы в центре городов, никому не нужные и заполняемые по периферии лотками предприимчивых коммерсантов[978]. Как будто уехали советские Раневские, а постсоветские Лопахины еще не решили, что с этим садом делать: пустить на дрова или оставить на дачи. Словом, «свалка истории» – общая судьба соцреалистических топосов.

Но даже и сейчас эти – теперь лишь «объекты городского коммунального хозяйства» – остались памятниками героической эпохи, не просто помнящими шум наполнявших их «отдыхающих трудящихся», но сохраняющими даже в нынешнем их виде обломки былого замысла. А сохранять есть что: парки культуры и отдыха являлись настоящими островами коммунизма.

Прежде всего следует понять, что означает этот странный набор слов: «Парк культуры и отдыха трудящихся». Из постановления МК ВКП(б) по докладу ЦПКиО узнаем: «Парк культуры и отдыха является массовым учреждением нового типа, сочетающим широкую политико–воспитательную работу с культурным отдыхом трудящихся»[979]. Итак, отдыхая («парк отдыха»?), трудящиеся должны впитывать культуру («культурный отдых»), каковая в советском изводе определяется как «политико–воспитательная работа». Культура, впрочем, может пониматься и более узко – как «культурность». Здесь тоже, однако, стоит помнить, что «культурность» не есть лишь свод этикетных требований (не плевать семечки на аллеях, бросать обертки от мороженого только в урны и не устраивать на газонах пикники), но высоко идеологически значимая категория. Именно такая значимость приписывалась парковой «культурности» специальным постановлением ВЦСПС 1933 года о работе парков культуры и отдыха: «Внешний вид парка – его благоустроенность, насыщенность цветами, художественным оформлением, музыкой, светом, увлекательными занятиями, развлечениями, создающими непосредственное веселье и смех, – должен давать высокую эмоциональную зарядку, яркое ощущение успехов социалистического строительства, роста материально–культурного благосостояния и мощи победившего пролетариата. Парки должны тщательно организовать все стороны внешнего благоустройства: киоски с фруктовой и минеральной водой, баки и фонтанчики для питьевой воды, скамейки и лежанки, содержание парка в чистоте, уборные и пр.»[980].

На первое место в работе парка впервые были выдвинуты политико–воспитательные функции, которые принципиально отличали ПКиО от традиционного парка: «Все мероприятия парка должны иметь четкую политическую установку. […] Линия на беспредметный пассивный отдых не может соответствовать задачам коммунистического воспитания и поднятия культурного уровня трудящихся масс. […] Вот почему понятие парка, как сочетания массовой агитационной, производственно–технической, физкультурно–оздоровительной работы наряду с культурным отдыхом и развлечениями, является наиболее верным определением для пролетарского социалистического парка». Все элементы парка должны «гармонично художественно сочетаться» и быть «подчинены одному художественному плану»[981]. «План» был частью единого политико–эстетического проекта и требовал включения в «содержание работы ПКиО» «политической направленности всех мероприятий ПКиО, живо реагирующих на все злободневные вопросы политического и хозяйственного значения (парк–газета)», «организации таких форм и методов работы, которые могли бы одновременно обслуживать тысячи и десятки тысяч трудящихся», «органического сочетания различных форм и методов работы в целях комплексного (синтетического) воздействия на посетителя»[982].

«Синтетизм» этот был особого рода. Речь шла о превращении парка в место, где могли бы проходить «массовые действа» образца 1930–х годов, отличавшиеся от «уличных карнавалов» эпохи Пролеткульта высокой степенью «организованности» и «синтетичности». Функции «мощного арсенала средств художественного воздействия» были сугубо политико–воспитательными. Разработчики «установок работы парка культуры и отдыха» исходили при этом из того, что «рабочий хочет в парке: 1) узнать о ходе хозяйственного строительства в стране; 2) узнать политические новости; 3) узнать новости науки и техники; 4) приободриться, освежиться, развлечься; 5) разобраться в интересующих его вопросах, заняться любимым делом (спортом, чтением, искусством и т. д.); 6) организовать не только свой досуг, но и досуг его семьи (особенно ребят)»[983]. Как можно видеть, плата за «отдых» в парке была значительной: «культура» обходилась недешево. Политико–воспитательные требования предъявлялись даже к такому специфическому виду парка, как… зоопарк. Оказывается, «организация зоопарка с аквариумом возможна в виде собрания представителей животного мира, демонстрирующего эволюционное развитие живых форм и их происхождение. При этом должно быть продемонстрировано преобразующее воздействие человека, приспособившего и создавшего новые формы от их диких родичей»[984].

Нетрудно представить, насколько легко «отдых» входил в противоречие с «культурой». Парк не мог привлечь посетителей, занимаясь одной лишь пропагандой, – требовалась целая система развлечений. Но здесь оказывалось, что посетители парка да и сами работники слишком увлекаются развлечениями в ущерб «воспитательно–политической работе». Спор был решен, конечно, в пользу последней: «Существующие установки в области деятельности парка надо пересмотреть с точки зрения человека, прожившего две наши пятилетки (отрезок, равный целой эпохе) и поднявшегося до высот стахановского движения. Надо пересмотреть самое понимание «отдыха». […] Проблема общения человека с природой в сегодняшней парковой практике отодвинута на задний план, а между тем именно эта задача должна быть, по нашему мнению, для парков, наряду с организацией развлечений, одной из главных. […] В некоторых наших парках слишком много развлечений и аттракционов. Посетитель, привлеченный яркой и часто интересной рекламой, стремится побывать во всех «точках». В результате следует излишнее раздражение нервной системы, и человек уходит из парка недостаточно отдохнувшим и освеженным. […] Такое положение требует решительного сокращения количества аттракционов и прочих раздражителей в парке. […] Нагромождение в парке разнохарактерных мероприятий на деле ведет к бестолковщине. Обилие «раздражителей» в виде многочисленных «мероприятий», следующих одно за другим, нервирует и утомляет посетителей и противоречит самому понятию «отдых». Сокращение форм активной деятельности в парке и увеличение внимания к собственно отдыху только поможет отчеканить образ советского парка»[985].