Читать онлайн «История русской культуры. XIX век». Страница 73

Известный историк А. А. Кизеветтер так вспоминал о реакции широких кругов русской интеллигенции на этот документ: „Можно сказать без всякого преувеличения, — писал он, — что при появлении этого циркуляра (его тотчас прозвали циркуляром „о кухаркиных детях“) вся якобы немая как рыба Россия 80-х годов заголосила благим матом, выражая величайшее возмущение этим непринужденным провозглашением крепостнических тенденций министра. Во всех домах только и речи было, что о неслыханном циркуляре; все и каждый приняли его как самое грубое оскорбление, нанесенное не только людям низшего общественного положения, стремящимся доставить образование своим детям, но и как оскорбление, нанесенное всему обществу“.[351]

Реальные училища по проекту, внесенному Деляновым в Государственный совет в 1886 году, предполагалось преобразовать в учебные заведения 2-х ступеней, первая из которых представляла пятиклассную общеобразовательную школу, вторая — двух- или четырехгодичные специальные технические училища, дающие сведения „хотя и элементарные, но основательные и приложимые на практике“.[352] Предложенные меры должны были превратить реальные училища в ремесленные. Однако проект был отклонен Государственным советом, и реальные училища сохранили свою учебную программу.

„Деляновская“ гимназия сохранила многие из отрицательных качеств, присущих ее предшественнице середины и конца 70-х годов. По-прежнему изучение древних языков оставалось одним из основных предметов и отнимало очень много времени у учащихся. В прессе 80–90-х годов много писали о переутомлении гимназистов и развивающихся на этой основе болезнях — головных болях, малокровии, различных психических отклонениях. Один из авторов писал, вспоминая гимназические годы сына: „Я до сих пор не могу вспоминать, с каким нескрываемым отвращением он занимался древними языками, мешавшими ему работать по остальным предметам. Все время домашних занятий до глубокой ночи он ежедневно проводил за грамматикою древних языков, лишенный возможности посвящать сколько-нибудь времени на работу по другим предметам, более его интересовавшим, на чтение и занятия по литературе и новым языкам“.[353] При этом „бессознательное заучивание мертвых форм грамматики и синтаксиса отвлекало внимание не только от красот стиля классических писателей, но и от настоящего смысла текста“.[354]

Преподавание других предметов, особенно в провинциальных гимназиях, часто не отвечало требованиям того времени. Так, отечественная литература заканчивалась „вступлением в пушкинский период“, причем творчество Лермонтова, Тургенева, Гончарова не изучалось. Темы для сочинении в выпускном VIII классе отличались анахронизмом: „Ломоносов как отец русской литературы“, „Труд расширяет круг наслаждений“ и тому подобные, в то время как гимназисты зачитывались рассказами Гаршина и Короленко, произведениями Салтыкова-Щедрина, Михайловского, Глеба Успенского, стихами Надсона и Апухтина. Изучение истории происходило по учебнику Иловайского, по которому учились еще в 30–40-х годах; история была одним лишь сухим перечнем фактов, имен и дат… освещение событий, особенно не по Иловайскому… строго избегалось». География же России «сводилась к перечислению гор, рек, губерний-областей».[355]

Перегруженность и недостатки учебной программы усугублялись огромным количеством (до 17) переводных и выпускных экзаменов.

Что касается среды гимназических наставников, то нередко представителями ее были люди интеллектуально ограниченные, с узким кругозором, обывательскими взглядами и интересами. Как вспоминал один из учителей провинциальной гимназии: «Первое, что меня поразило особенно сильно при знакомстве с учительской средой, в которую я входил без всяких предвзятых мнений о ней и с самыми благожелательными чувствами… это крайняя узость и мелочность, полное ничтожество духовных интересов; они жили такой убогой и скудной духовной жизнью, что с трудом верилось, что все эти почтенные господа в синих вицмундирах со светлыми пуговицами учились когда-то в высших учебных заведениях, слушали там профессоров, имена которых составляют гордость русской науки… интересы „просветителей русского юношества“ не выходили за пределы гимназических стен, вращаясь почти исключительно в узких рамках домашних дрязг и сплетен семейного характера».[356] Проявления моральной нечистоплотности, даже прямого нарушения профессиональной этики не были исключениями.

Довольно распространенным — особенно в провинции — явлением было явное или завуалированное взяточничество. Так, например, для поступления в гимназию практиковались частные уроки с одним из ее преподавателем, «что носило характер скрытой взятки». «Я слышал, — писал бывший гимназист, — как мой отец рассказывал кой-кому, что без этого рода „хабара“ Федор Иванович не принимает в руководимый им класс…».[357] Другой мемуарист писал: «Поголовно все учителя брали взятки. Иначе никак нельзя назвать те частные уроки, которые давали они ученикам своего класса за довольно высокую плату: не меньше 3–5 рублей за урок».[358] Администрацию эти факты, видимо, совершенно не беспокоили, так же как некомпетентность педагогов, а иногда и полное незнание учителями своего предмета. Бывший гимназист вспоминал, что «например, учителю географии Зверькову, когда он показывал что-нибудь по карте, ученики кричали: „Выше, Александр Васильевич, или ниже!“».[359]

Конечно, подобные явления были не так уже часты и имели место главным образом в небольших городах. Наряду с этим в гимназиях 80-х — начала 90-х годов были и талантливые педагоги, сумевшие пробудить у своих учеников живую мысль и оставить по себе добрую память. Так, крупный ботаник, видный общественный деятель, профессор и ректор Петербургского университета А. Н. Бекетов вспоминал с благодарностью своих учителей в первой петербургской гимназии. Известный ученый экономист И. И. Янжул, учившийся в рязанской гимназии, с признательностью отзывался о своих учителях, «приохотивших» его к чтению. Историк Бузескул считал, что обращением к этой науке обязан своему учителю истории во 2-й харьковской гимназии.[360]

В то же время отдельные способные, знающие и любящие свое дело педагоги гимназии с умными и благожелательными инспекторами и директорами не меняли в целом мрачной картины гимназического образования «деляновской эпохи». Тягостную атмосферу ее сурово осуждали современники. Педагог А. Вольский, в чьих «Записках» по отзыву профессора П. Ф. Лесгафта «непосредственно, ярко и правдиво передается состояние нашей школы», характеризовал гимназию 70–80-х годов как школу, которая создавала «…умственных и нравственных калек, людей робких, совершенно обезличенных, годных только для мелкого разврата и беспрекословного исполнения приказаний начальства».[361]

В конце 80-х годов под воздействием широкого общественного недовольства министерство просвещения вынуждено было приступить к некоторому пересмотру системы классического образования. В 1889 году была создана комиссия под председательством М. С. Волконского для сокращения и упрощения учебных программ гимназий. В результате работы комиссии было предложено уменьшить число часов, отводимых на латинский язык, с 49 до 46, на греческий — с 36 до 35. После длительных дебатов в Государственном совете число уроков по латинскому языку было сокращено до 42 часов, греческого до 33. В июне 1890 года новая программа была утверждена царем. Учебная программа 1890 года обозначила тенденции к разрушению системы классической гимназии. Позиция членов Государственного совета при ее обсуждении показала, насколько такой тип среднего учебного заведения не соответствовал развивающимся потребностям страны.

Развитие буржуазных отношений в России второй половины XIX века предъявило особые требования к высшему образованию — в связи с реформами этого периода необходимо было повысить образовательный ценз многочисленной армии чиновников. Остро встал вопрос о подготовке специалистов с техническим образованием, расширении научно-исследовательской работы университетов, создании новых высших учебных заведений. Уже в 60-е годы ряд технических учебных заведении был преобразован в высшие: Петербургский технологический институт (1862), Горный институт (1866), Московское высшее техническое училище (1868) и др. Наряду с этим были открыты и новые высшие технические учебные заведения, таким образом, что количество их возросло с 7 почти до 60.

Не касаясь становления и деятельности технических вузов страны как области специального образования, мы в дальнейшем обратимся к истории российских университетов во второй половине XIX века.