Читать онлайн «Цивилизация классического ислама». Страница 85

Что касается деталей подобного времяпрепровождения, то здесь легко поддаться восторженности воображаемых описаний, пример которых дал в свое время столь же вдохновенный, сколь критичный и серьезный ориенталист М. Годфруа-Демомбин, набросавший следующую картину: «Длинный узкий бассейн, блистающий серебряный клинок, инкрустированный водяными лилиями и нимфеями; справа и слева тисы и кипарисы смотрятся в него со степенной улыбкой; по обе стороны — лестницы с мраморными ступенями; пара беседок-близнецов скрывает в дневное время свои просторные веранды за покровом деликатных деревянных панелей, где фантазия легко угадывает безупречную геометрическую глубину, где глаз теряется, как в бесконечной путанице сновидения; вечером, в час, когда цветочные клумбы перестают источать свои ароматы, под ветром сумерек далекому плеску реки открываются легкие двери». Впрочем, та же склонность к отточенной претенциозности обнаруживается в подлинном на сей раз рассказе древнего хрониста ал-Табари: «Я был введен к халифу, который восседал в зале, обитом розовой тканью; из него открывался восхитительный вид на сад, откуда дерево касалось своими ветвями внешнего вестибюля зала. Дерево было убрано розами, цветами персика и яблони. Как обивка зала, все было розовым; я никогда не видел ничего столь прекрасного», — даже юный раб был одет в розовое — как розовый зал и розовое дерево.

Для досуга не жалели роскоши. Известно великолепное освещение садов, становившихся местом ночных забав; сады были излюбленными темами поэтов, которые со вкусом воспевали бассейны, населенные диковинными птицами, фонтаны и те воды, что «благодатные каналы в кущах зелени струят там, где белый или черный созревает виноград». Сцену дополняли груды драгоценных тканей, драпировки и ковры, устилавшие стены и полы и обыкновенно восхищавшие присутствовавших своими рисунками. Костюмы были скроены из тяжелых расшитых тканей или шелков, столь же невесомых, как легендарная красная шаль, преподнесенная ал-Мутаваккилу в вечер его убийства. В число необходимых аксессуаров входили как ювелирные изделия, изукрашенные в духе сасанидской традиции, так и драгоценные флаконы из хрусталя и переливающиеся фаянсовые блюда, чаще всего сверкающие металлическими отблесками, — и те и другие были воспеты в знаменитых стихах, где можно, например, обнаружить «персидской чаши блеск фигур и златое пламя: на дне — хосров,[17] а по бокам травят дикого быка всадники стрелами». Потреблялись в изобилии разные изысканные кушанья, напитки, подобные «зревшему в амфоре долго вину, кипящему, хотя огня не видно», созданному, чтобы радовать глаз цветом, а душу добрым теплом. К этому примешивался пахучий дым курильниц и ламп для благовоний вкупе с ароматом резных изделий из камфары или серой амбры, а также цветов, устилающих землю и даже иногда, согласно классической античной традиции, дождем осыпающих сотрапезников. Развлечением могла стать игра в нарды и, особенно, в шахматы, фигуры которых вырезались из слоновой кости и горного хрусталя. В развлекающих тоже не было недостатка: акробаты, шуты и даже фигляры, наряженные учеными животными, которые предстают перед нами на некоторых фресках. Дорогостоящие фантазии выливались в невероятное празднество, с торжествами на воде, с полными музыкантов и певиц барками, которые считались одной из наиболее престижных демонстраций роскоши.

Изысканность обстановки иногда сочеталась с «литературным» характером некоторых собраний, переходивших в настоящие «направляемые дискуссии» между учеными персонами или гораздо более приятные поэтические состязания, которые сулили победителю щедрое вознаграждение. Но это не отменяло известной грубости нравов, следы которой можно обнаружить в свободных выражениях арабских вакхических стихов, в непристойном юморе поговорок и анекдотов, представляющих богословов и знатных персон в духе буффонадного гротеска. Их жесткость соответствовала капризам всемогущего суверена и трагическим событиям политической жизни. Разумеется, присутствие палача на заднем плане не мешало халифским сотрапезникам получать удовольствие, по существу почти не отличавшееся от того, которое получали веселые завсегдатаи питейных заведений тогдашней эпохи: амфоры из руин Самарры изображают их «бездыханные тела», а поэт Абу Нувас сумел воспеть прелесть этого времяпрепровождения:

Конечно, уже самые древние из дошедших до нас описаний — претендующие на достоверность, а не позднейшие фольклорные сказки, подобные тем, что нашли место в собрании «Тысячи и одной ночи», — почти все искажены интенциями тех, кто их передавал в своих хрониках и антологиях. Литераторы и рассказчики повиновались, в сущности, пропагандистским установкам и стремились бросить тень на память того или иного суверена, который за принадлежность не к той религиозной секте превращался в их изложении в марионетку или пьяницу, наподобие властного и ортодоксального ал-Мутаваккила, которого любили карикатурно шаржировать мутазилиты и шииты. Тем более нет никаких оснований буквально воспринимать некоторые ужасающие детали, вроде той, что сообщает нам ал-Исфахани по поводу халифа ал-Саффаха, велевшего накрыть для себя стол на телах истребленных им Умаййадов и воскликнувшего затем, что он никогда не испытывал большего наслаждения.

Но даже явно преувеличенные, многие эпизоды производят на нас тягостное впечатление, когда удовольствия веселых сборищ смешиваются со сценами оргий и убийств и рождают эмоцию как нельзя лучше названную «расслаблением после ужаса», как напоминает заглавие известного литературного сборника того времени. Редкими представляются сентиментальные, иногда меланхоличные переживания, которые можно найти, например, в грустной истории о певице-рабыне, разбивающей свою лютню, чтобы сохранить верность памяти первому господину, или в тревожных предчувствиях безымянной фаворитки. Подобные нюансы чаще всего уступают место более резким контрастам. И вообще, женские персонажи, которые являлись обязательной частью увеселений — даже если их красоте зачастую предпочитали прелесть юношей, — в текстах сопровождают не столько деликатные воспоминания, сколько сладострастные аллюзии и бесстыдные речи, в которых соревновались поэты и литераторы.

Развлечения, происходившие в роскошных декорациях дворца, дополнялись спортивными забавами, которые давали суверену случай проявить в более непринужденной обстановке, чем при больших парадных выездах, величие своего положения. Такова была охота — «государево» занятие, имевшее очень древнюю традицию на Востоке и проиллюстрированное бесчисленными сасанидскими изображениями шаха, стреляющего из лука в птиц и газелей или же усмиряющего мечом вздыбившихся хищников. Удовольствие и одновременно символическая демонстрация могущества, охота рассматривалась также как полезная тренировка для человека, облеченного государственной ответственностью. Она сулила ему не только славу, хотя множество суверенов были превознесены в анналах за мужество в травле хищных зверей, но «из постоянной охоты, — говорит один старинный автор, — суверен извлекает множество удовольствий; наименьшее из них состоит в том, что он и его свита находят земли, которые можно было бы возделывать при необходимом усовершенствовании […]. Нет государя, который, выйдя на охоту, не вернулся бы с какой-либо пользой. Если говорить о его верховых животных, то он их тренирует и приучает к узде закусывающих удила; что касается его плотского аппетита, то он его забывает, вредные жидкости из его тела выводятся, суставы его членов обретают гибкость. Охота дает возможность неправильно осужденному приблизиться к своему повелителю и изложить ему перенесенную обиду; так можно добиться удовлетворения. Наконец, если государь удачно преследует дичь, это сулит многочисленные выгоды, не принося никакой материальной пользы».

Страстью к охоте, как к псовой, так и к соколиной, проникнуты и трактаты специалистов, и лирические охотничьи поэмы, обожаемые с доисламских времен. Она требовала присутствия в свите любого правителя толпы доезжачих, сокольников и других профессиональных организаторов государевой охоты. Для ее удовлетворения в резиденциях устраивались настоящие зоологические сады, согласно обычаю, который восходил, повидимому, к сасанидским суверенам.

Не менее сильным было пристрастие к верховой езде, к упражнениям в вольтижировке и, особенно, к конным забавам, которые давали случай покрасоваться. По соседству с любым дворцом имелся ипподром, или майдан, который иногда использовался для войсковых смотров, но также позволял государю предаваться любимому спорту в компании нескольких приближенных или сановников. Именно на ипподроме, например, в 908 г. заговорщики безуспешно попытались убить молодого халифа ал-Муктадира, которого хотели устранить с политической сцены. И впоследствии на ипподроме будут неоднократно разыгрываться эпизоды истории эмиров и султанов, не чуждых этой в высшей степени благородной забаве, которую написанные по настоянию мамлюкских всадников и чиновников трактаты всегда будут упоминать среди основных занятий правящих военных классов.