Читать онлайн «Цивилизация классического ислама». Страница 83

В дальнейшем напыщенность только возрастала как в окружении багдадского суверена, так и при дворе фатимидского халифа, а также в государствах, признающих номинальный авторитет того или другого. В конце XI в. великий сельджукидский султан уже именовался «султан превознесенный, августейший царь царей, повелитель царей народов, царь Востока и Запада, властелин арабов и персов, опора ислама и мусульман, возвышение мира сего и веры, правая рука халифа Аллаха, государь правоверных». Менее столетия спустя только бесконечная цепочка простых и сложных титулов сможет провозгласить славу заурядного артукидского правителя из Анатолии, именуемого в Маййафарикинской надписи (1166 г.) «нашим властелином эмиром, славнейшим полководцем, повелителем, победоносным, знающим, справедливым, борцом за веру, звездой веры, благородством ислама, наградой имама, тем, кто осеняет смертных своим покровительством, светом и короной империи, сиянием и украшением Общины, гордостью и величием народа, средоточием царей и султанов, защитником борцов за веру, покорителем неверных и многобожников, глашатаем армий мусульман, поддержкой халифата, государем Дийар-Бакра, эмиром Ирака, Сирии и Армении, брильянтом рубежей, сферой высоких качеств […] искрой эмира правоверных».

Среди формул, применявшихся в эпиграфических текстах или канцелярском словаре, самые знаменательные оказывались также на монетах, которые каждая локальная династия чеканила от своего имени, признавая при этом сюзеренитет халифа.

Величие суверена проявлялось не только во время аудиенций, где его окружали придворные и панегиристы. Оно являло себя вне дворца во время выездов, которые начиная с определенной эпохи стали столь же традиционными, как приемы. Эти демонстрации, связанные с отправлением халифом обязанностей имама в Багдаде и в Самарре, по правде говоря, плохо изучены, однако известно, что халиф, покидая дворец, следовал конным между двух шпалер гвардии в сопровождении сановников, предваряемый начальником полиции, несущим копье, которое являлось одним из знаков власти, чтобы затем прибыть в соборную мечеть во главе своего кортежа и войск. Но торжественные шествия в фатимидской столице, детально описанные хронистами, проходили гораздо чаще. К выездам религиозного характера, отмечавшим начало месяца рамадан или торжество пятничной молитвы на всем протяжении этого самого месяца, а также два праздника: прекращение поста и жертвоприношение, — добавлялись светские процессии, которые совершались в честь первого января, в честь нилометра, в честь открытия канала в начале периода разлива Нила и в честь шиитского праздника Хуммского пруда. Эти процессии давали халифу и гвардии случай продемонстрировать оружие и парадную сбрую; после них, сразу за кортежем евнухов первой категории и сановников, следовали трубачи и примерно пятьсот вооруженных людей, которые милитаризировали шествие и усиливали восторг, царивший по этому случаю на улицах Каира. Но нам пока недостает сведений топографического порядка, чтобы с точностью представить себе эту сцену, и только в масштабах недавно исследованного, более раннего столичного города Махдийа мы можем предположительно реконструировать маршрут торжественных процессий.

Кроме того, частота и пышность выездов суверена зависели от времени и места. Например, в начальные времена ислама соборная мечеть прилегала ко дворцу, и халифу достаточно было войти туда через особую дверь, чтобы произнести, согласно традиции Пророка, ритуальную проповедь: процессия оказывалась, таким образом, сведена к своему самому простому варианту. Позднее, что в Багдаде, что в Самарре, суверену приходилось преодолевать добрую половину столицы, чтобы добраться до мечети, и тогда некоторым жалобщикам выпадал случай приблизиться к нему со своей просьбой. В конце IX в., запертый снова в своем дворце, он руководил молитвой во внутренней мечети, имевшей статус соборной, хотя народ туда не допускался. С начала же X в. он практически не появлялся в самой этой мечети, он жил тогда изолированно от аристократии, будучи отныне пленником тех, кому вольно или невольно он делегировал большую часть своих полномочий, тех, кто отделил суверена от его бывших сановников.

Другой случай появиться публично и утверждать перед народом свое качество предводителя Общины предоставляла халифу его обязанность руководить ежегодным хаджем в Мекку. Разумеется, он не выполнял ее регулярно. Не многие аббасидские суверены считали своим долгом отправляться в священный город сколь угодно часто: Харун ал-Рашид, например, стремился чередовать годы руководства военными действиями с годами хаджа. Но если халиф не исполнял это лично, он по крайней мере посылал назначенного им представителя, который должен был, вероятно, получать официальное предписание в момент торжеств в Багдаде по случаю отправки каравана. Поначалу весьма почетный титул предводителя хаджа стал мало-помалу утрачивать свою ценность: известно, что будущий ал-Мансур домогался его во время правления своего брата ал-Саффаха, чтобы быть, по сути, зримым представителем халифа в Мекке. Мысленное присутствие халифа, кроме того, символизировали зонт, который в 930 г. сумели захватить карматы, и халифские знамена: в эпоху халифа ал-Насир лидин Аллаха их еще можно было увидеть на сертификатах о хадже с изображением горы Арафат.

Еще одним поводом выбраться из тесных рамок дворцовой жизни были для суверена военные действия. Обязанность вести джихад против неверных изначально возлагалась на халифов, тогда как ответственными за подавление восстаний прежде всего были военачальники. На этом основании халиф регулярно проводил смотр войск, состоявших на его содержании. Церемония обычно проходила на широких эспланадах и во въездных дворах, простирающихся в непосредственном соседстве с резиденцией государя или даже расположенных внутри ее стен. Так было в эпоху ал-Мансура и ал-Муктафи, который отправлялся ради этой процессии на большую площадь, служившую тогда ипподромом.

Между тем в аббасидскую эпоху сам халиф редко командовал войсками, и пример Харун ал-Рашида, лично раз в два года руководившего атаками против византийцев и умершего в Тусе, куда он прибыл для подавления хорасанского восстания, был скорее исключением. Тем не менее его сыновья иногда подражали ему, и ал-Мамун тоже умер далеко от Ирака, в Тарсусе, откуда следил за действиями на византийской территории, а несколько позднее ал-Мутасим выиграл дерзкую кампанию, захватив Амориум. При подобных перемещениях престиж суверена оставался неизменным: достаточно вспомнить описание огромной черной палатки, где Харун, возлежа на диванах и черных подушках, окруженный помощниками и главными сановниками, давал аудиенцию незадолго до смерти. Но обычно в IX в. халиф либо уполномочивал «регента», подобного знаменитому алМуваффаку, чтобы обуздать повстанцев, либо поручал секретарю подготовку военных кампаний. Ал-Муктафи обеспокоился лишь тем, чтобы лично встретить в Ракке, в Сирии, генераловпобедителей карматских банд, отметить их наградами и вместе с ними вернуться в Багдад, чтобы казнить побежденных. Впоследствии в начале X в. только безнадежная ситуация вынудила халифа ал-Муктадира возглавить сохранившие ему верность войска и покинуть столицу, и это решение стало для него фатальным. И в то время как испанские умаййадские эмиры и халифы больше рассчитывали на самих себя, беря пример со своих сирийских предков и понимая особую ситуацию пограничной зоны империи, Фатимиды не стремились защищать свое дело лично с оружием в руках.

Однако с возникновением первых независимых провинциальных династий, опиравшихся, подобно династиям Саманидов или Газневидов, на завоевания своих основателей и на надежные войска рабов и вольноотпущенников, позволявшие им сохранить свои позиции, проявилась другая тенденция. Правившие тогда эмиры и султаны были прежде всего военачальниками, привыкшими брать инициативу на себя. Этому способствовало вмешательство организованных тюркских племен, приводивших к власти своих вождей, а воинственный пыл берберов вкупе с возможностями рабских корпусов гвардии содействовал установлению на западе, в Испании и Магрибе, триумфа локальных властей. С этого момента и даже в течение постсельджукидского периода, когда соперничающие исламские государства вынуждены были бороться между собой и одновременно противостоять натиску Крестовых походов, военные способности стали основными качествами суверена, и это сближало его с христианскими современниками, выросшими в атмосфере противоборства, характерного для феодальной Европы. Каждый опирался прежде всего на свой укрепленный замок или на цитадель своей столицы, способной стать укрытием в осадной войне или служить базой для наступательных ударов. Каждый замышлял свою победу, руководствуясь собственной политикой войны и дипломатических хитростей, полностью оправдывая свою позицию законной и религиозной ценностью священной войны, необходимость которой еще никогда так настойчиво не превозносилась. И государев миф эпохи, столь отличный в своем практическом воплощении от того, который был знаком имперскому золотому веку, превосходно проявился в тогдашнем «наставлении государю», где первые главы, составленные в духе старых исламских и восточных традиций, уступали место реалистическим советам, излагавшим в пятнадцати пунктах трудности каждой изолированной династии, вынужденной противостоять внешним амбициям с помощью дипломатических уловок и военных хитростей. Дальнейшее изложение, посвященное практическим аспектам содержания и оснащения крепостей, соседствовало с хитроумными рекомендациями на случай осады, и все это отражало обстановку, существовавшую в разделенной Крестовыми походами Сирии, где множество мелких локальных государей находились в состоянии противоборства, пока не объединили свои силы ради отвоевательных действий, которые возглавили Нур ал-Дин и Саладин. Впрочем, именно в этих регионах впоследствии на военной основе сложится, можно сказать, совершенное в своей организации исламское государство мамлюков, которое в течение более чем двух столетий будет определять характер исламского правящего класса, состоящего из «людей сабли» и выбирающего в обстановке кровавых интриг суверена из своих рядов.