Читать онлайн «Иерусалим: три религии - три мира». Страница 65

Европейцы не могли удержаться от насмешливо-ироничного тона, описывая эти достижения цивилизации в Палестине: «Мы едем в одном из легких, но прочных экипажей виктория, какой только можно найти в стране. Он запряжен двумя или тремя вызывающими сочувствие, но необыкновенно жилистыми арабскими жеребцами, на козлах кучер, смахивающий на бандита, внутри три пассажира. Ветхость, доведенная до предела — все, что можно сказать об этом средстве передвижения, но все приспособлено к путешествию по стране. Перетершиеся постромки, укрепленные веревкой, кажется, неминуемо лопнут и благодаря этому экипаж будет спасен, если лошади поскользнутся над пропастью. Колеса настолько неустойчивы, что, похоже, ближайший бугорок положит конец их пригодности… Виктория, без сомнения, самый подходящий экипаж; его низкая посадка и отсутствие дверей позволяет выпрыгнуть из него и спастись в любой момент, даже в случае аварии»[248]

Наконец в 1892 г. между Яффой и Иерусалимом начала функционировать железнодорожная ветка благодаря усилиям французских концессионеров, собравших необходимый капитал для ее строительства. Поезд ходил раз в день, и теперь путешествие занимало всего три с половиной — четыре часа. До 60 % дохода железнодорожная компания получала от перевозок туристов и паломников. Электрифицированный потомок этих первых поездов до сих пор ежедневно отправляется с тель-авивского вокзала в Иерусалим, хотя его вагоны почти пусты. Поезд не выдерживает конкуренции с автобусным и автомобильным сообщением, и израильские власти сохраняют эту железнодорожную ветку скорее как историческую достопримечательность, чем как практическую необходимость.

Иван Алексеевич Бунин, путешествовавший по Палестине в 1907 г., именно этим путем добирался из Яффы в Иерусалим и довольно подробно описал свои впечатления от дороги. С одной стороны, всевозможные детали ландшафта, увиденные из окна коротенького поезда, напоминали ему хорошо знакомые библейские сюжеты, с другой — поражала убогость, невозделанность страны, изобилующей развалинами всевозможных эпох. Первые мысли по прибытии в Иерусалим не отличались возвышенностью: «Новый, но какой-то захолустный вокзал из серого камня… дрожь пробегает по телу при выходе из жаркого вагона. Не дрожь ли горького разочарования?». Осмотр Иерусалима и других святых мест не прибавили оптимизма великому писателю: «Жизнь совершила огромный круг, создала на этой земле великие царства и, разрушив, истребив их, вернулась к первобытной нищете и простоте…».[249]

Это написано в начале XX в. К тому времени в Иерусалиме уже несколько десятилетий шло бурное строительство, город далеко шагнул за пределы средневековых стен, и новые кварталы интенсивно развивались. Однако за такой короткий период времени трудно было преодолеть нищету и разруху, в которую погрузилась Палестина за несколько веков турецкого владычества. И все же те кто знали Иерусалим в начале XIX в., а затем побывали в нем в 50—60-х годах, отмечали большие перемены. Американский археолог Эдвард Робинсон, сравнивая Иерусалим 1838 г. и 1852 г., писал: «В Иерусалиме идет процесс разрушения старых домов и замены их на новые, что в какой-то степени напоминает мне Нью-Йорк. Улицы стали более оживленными, больше занятых людей, больше движения, деловитости»[250]

Религиозный мотив был главным, преобладающим в развитии Иерусалима, как и в более ранние периоды его истории. Христианство, возвращавшееся в город, отмечало восстановление своих позиций строительством новых церквей и монастырей, приютов для паломников и религиозных школ. Особенностью строительства в Старом городе являлось внедрение христианских построек в Мусульманский квартал.

Впервые само разделение Старого города на кварталы в их современном варианте — Мусульманский, Христианский, Еврейский, Армянский — появилось в обиходе в начале XIX в. и было, видимо, привнесено иностранцами по аналогии с кварталами европейских городов. Как уже говорилось в предыдущих главах, по северному и западному периметру Храмовой горы располагался густо застроенный Мусульманский квартал. На его улице, начинающейся от Львиных ворот, с которой традиционно связывался Крестный путь, еще в начале века не было ни одной значительной христианской постройки. Русский писатель и дипломат А. Н. Муравьев, побывавший в Иерусалиме в 1830 г. и оставивший весьма подробное описание иерусалимских святых мест, даже не упоминает среди них Скорбный путь.

Виа Долороза с теми девятью «остановками», перед которыми без малейшего сомнения в их исторической достоверности распевают псалмы современные паломники, начала принимать свой нынешний архитектурный облик в 40-х годах XIX в. Сначала напротив резиденции иерусалимского паши, которая в христианской традиции издавна ассоциировалась с дворцом Пилата, была реконструирована существовавшая со Средних веков церковь Бичевания, отмечавшая место, где Иисус якобы претерпел издевательства римских солдат.

Чуть дальше по этой же улице располагается построенная при крестоносцах и восстановленная французами после 1856 г. церковь Св. Анны, считающаяся местом рождества Богородицы. К концу 60-х годов на древних развалинах, примыкавших к уже известной нам арке Ecce Homo, преподобный отец Ратисбон, священник французского происхождения, построил монастырь Сестер Сиона. К концу века все 9 «станций» Скорбного пути, лежащие вне храма Гроба Господня, были отмечены церквами или часовнями, принадлежащими различным христианским деноминациям, в основном католического толка.

В это же время на почве непрекращавшегося соперничества между католиками и православными возникает такое сугубо иерусалимское явление, как дублирование святынь, благо в подземельях Святого города сохранилось столько гротов и пещер, что каждый на свое усмотрение мог связать их с тем или иным эпизодом Священной истории. Пещерка в крипте церкви Св. Анны, которую католики издавна чтили как место рождения Девы Марии, была продублирована православным домом Св. Богоотцов Иоакима и Анны — родителей Пресвятой Девы. Он находится почти у самых ворот, которые, по заверениям путеводителя для православных паломников, поэтому носят арабское название Баб-Ситти-Мариам, то есть ворота Пресвятой Девы. Из вестибюля обычного жилого дома любезный араб проводит вас по крутым ступенькам вниз, где в погребной сырости и мраке укажет на гротик — колыбель Богородицы, хранителем которого он состоит. Главное, не забыть оставить пожертвования на святое место, с которых, возможно, кормится вся семья этого человека.

Немного дальше по Виа Долороза, в здании, вплотную примыкающем к монастырю Сестер Сиона, с начала XX в. располагается так называемый Греческий преторий. Если католическая традиция размещает первые эпизоды Крестного пути — темницу Христа, бичевание, возложение Креста — на территории францисканского монастыря Бичевания, где находятся часовни Осуждения и Бичевания, то в Греческом претории греческие монахи покажут вам свою темницу, где римляне содержали Спасителя и казненных вместе с ним двух разбойников. На трех ярусах под землей можно увидеть углубления в скале с каменными скамьями и кольцами в стене для приковывания заключенных. Похоже, что на этом месте когда-то действительно была тюрьма, но ничто, кроме безграничной веры молящихся в устроенной здесь церкви во имя Страждущего Спасителя, не подтверждает связи между древними узилищами и евангельским рассказом.

Уже и в более ранние исторические периоды европейцы, побывавшие в Иерусалиме, не раз выражали сомнения относительно месторасположения главной христианской святыни — храма Гроба Господня. Их доводы основывались главным образом на том, что никому не известно, где проходила городская стена во времена Иисуса, да к тому же храм построен тремя веками позже тех событий, которым он посвящен, то есть отсутствует преемственность традиции, в какой-то мере обеспечивающей «надежность» святого места. Однако в предыдущие столетия никто не осмеливался искать в Иерусалиме альтернативную Голгофу. В самом конце XIX в. вне стен Старого города появляется не только «новое» место Распятия, но и так называемая Могила Сада, дублирующая саму усыпальницу в храме Гроба Господня.

«Автором» этих «открытий» был английский генерал Чарлз Дж. Гордон, которого многие историки неизменно включают в число самых популярных личностей Викторианской эпохи. Этот профессиональный военный, участвовавший в боях при Севастополе, подавлявший восстание тайпинов в Китае, за что получил прозвище Китаец, и погибший в 1884 г. в Хартуме при штурме города суданскими повстанцами, был весьма рьяным протестантом, к тому же явно питавшим склонность к религиозной мистике. В 1882 г. он прибыл в Иерусалим с твердым убеждением, что под крышей храма Гроба Господня собраны ложные святыни и что он призван найти истинную Голгофу.