Читать онлайн «Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху». Страница 42

Встреча с удивительными машинами

Можно сказать, что первыми одухотворенными киборгами были шаманы, которые, по сути, являлись инженерами сакрального экстаза. Но первым современным духовным учителем, продуктивно использовавшим инженерный язык, был Г. И. Гурджиев, греко-армянский гуру, прославленный за свою суровую мудрость, гипнотическое обаяние и необыкновенно густые усы. Если верить его автобиографии, Гурджиев на рубеже веков проводил время, путешествуя по монастырям, хижинам йогов и мистическим школам Ближнего Востока и Азии, хотя и сложно до конца поверить человеку, которому однажды пришлось спасаться бегством из селения, где он продавал дроздов, перекрашенных в попугаев, когда ливень грозил смыть с них краску. Но, несмотря на то что некоторые скептики и духовные учителя продолжают считать Гурджиева жуликом от метафизики, после придирчивого чтения большинства основных текстов Гурджиева становится ясно, что этот мастер не только синтезировал различные учения и техники в чрезвычайно практичную форму эзотерической работы, но и приспособил большое число идей современных ему науки и психологии для древней цели гнозиса.

Гурджиев умер в 1949 году, и на протяжении своей жизни он был слабо подвержен влиянию европейской цивилизации с присущим ей отрицанием великих духовных традиций прошлого. Но в других отношениях он был очень современным человеком. Он высмеивал спиритизм, игнорировал богов, наслаждался работой с машинами и имел совершенно редукционистское представление о том, что «все психические процессы материальны». Подобно теософам, Гурджиев имел совершенно эволюционистскую точку зрения на космическую историю, хотя он и уравновешивал ход материальной эволюции неизбежно соответствующей ей инволюцией — отклонениями от многочисленных законов, управляющих материальными феноменами, необходимых для приближения к освобождающему космическому Всеединству. Многие аспекты космологической системы Гурджиева, по крайней мере в том виде, в котором они приведены в сочинении П. Д. Успенского «В поисках чудесного», представляли собой высшую степень мистической лженауки. Текст Успенского битком набит курьезными психогеометрическими правилами, диаграммами, изображающими «вышние водороды», и описаниями цепочек космических команд. Все это достигает своего апогея в забавном представлении: оказывается, обыденная цель энергетической жизни человечества заключается в том, чтобы «питать Луну».

Гурджиев, конечно же, был типичным плутом, и похоже, что его эксцентричный стиль преподавания и более чем занимательная космология были придуманы для того, чтобы удержать подле себя учеников и последователей. То же самое верно и в отношении сухих определений человеческой психики, которые в целом сводятся к самой отталкивающей из аксиом: «Человек — это машина». Гурджиев утверждал, что в своем обычном состоянии нас можно уподобить автомобилям, печатным машинкам или граммофонам, механически двигающимся под воздействием внешних сил или внутренних импульсов, никогда в действительности не действующим и не осознающим. Мы постоянно реагируем и никогда не поступаем. Хотя Гурджиев настаивал на том, что наша зом-бированность написана у нас на роду, он также верил, что современная индустриальная жизнь усиливает и продлевает этот механический транс. «Современная культура нуждается в автоматах», — говорил он.

Поставив такой диагноз, Гурджиев сделал замечательный вывод: единственная разумная вещь, которую мы можем сделать в этих обстоятельствах, — это спасаться. Гурджиев отождествляет это спасение с пробуждением в наше немеханическое состояние. Только путем апгрейда нашего обыденного повседневного сознания мы можем действительно надеяться на обретение подлинной ответственности за свои действия и желания и подлинного контроля над ними. Будучи своего рода алхимическим модернистом, Гурджиев рассматривал это развитие как «искусственно культивируемый» процесс. Наша душа, наша немеханическая сущность не рождается вместе с нами. Она делается, и это деланье души происходит вопреки порядку вещей: «Закон предписывает человеку жить в кругу механических воздействий, в состоянии „человека-машины". Путь к развитию скрытых способностей— это путь, ведущий против природы, против Бога»113. Вместо того чтобы следовать жизненным токам Геи, ритмам плоти и силам воображения, как это делают романтики-анимисты и все некогда жившие и живущие ныне почитатели природы, пробуждающийся человек Гурджи-ева движется против шерсти, отбирая контроль у механических сил и передавая его просыпающемуся «я». Гурджиев тоже был гностическим Прометеем, ищущим возможности для человеческого «я» осознать себя в opus contra naturam, освободившись от всех мифов и божественного вмешательства. Несмотря на весь свой традиционализм, Гурджиев может считаться крестным отцом экстропианцев.

В отличие от экстропианцев, однако, Гурджиев верил, что современные люди настолько загипнотизированы технологиями, интеллектуальными концепциями и горами информации, навороченными журналистами и учеными, что они утратили свой потенциал распознавания и искусство работать на более глубоких уровнях сознания. По мнению Джейкоба Нидлмэна, Гурджиев был первым эзотерическим мыслителем, описавшим предмет духовной работы как «сознание», хотя он и не романтизировал его, как это делают столь многие нью-эйджеры сегодня. Напротив, он рассматривал его в целом как материальную силу, которая может быть оформлена и трансформирована при помощи психоспиритуального techne — того, что его ученики называют «Работой».

Эта Работа начинается с безжалостного самонаблюдения, хладнокровного анализа «своей машины». Это похоже на практику випассаны (достижения полноты осознанности) в теравадском буддизме: начинающему ученику предписывается отмечать и регистрировать собственные помыслы, эмоции и поведение в объективном процессе «разбора полетов», который Гуржиев называет «записью». Это не запись, которую осуществляли писцы древности, но ничего не забывающая видеозапись, которую производит исследователь, своего рода фиксация суеты микробов перед объективом микроскопа. Некоторое время «позаписывав» себя, мы первым делом должны осознать, что в нас нет постоянного и неизменного «я». Гурджиев объясняет: «В каждую минуту, в каждый момент человек проговаривает или продумывает свое „я". И в каждый момент его „я" другое. Только что это была мысль, а теперь желание, сейчас — ощущение, потом другая мысль, и так до бесконечности. Человек — это множество. Имя человеку — легион»114. Здесь заключено объяснение нашей фундаментальной неаутентичности — «я», которое дает обещание, не является тем «я», которое нарушает его. Едва ли стоит говорить, что мнение, согласно которому мы состоим из «сотен тысяч отдельных маленьких „я"», часто не знающих друг друга и конфликтующих друг с другом, встречает отпор со стороны нашего экзистенциального чувства стабильного «я». Но Гурджиев полагал, что, если мы беспристрастно посмотрим на себя, мы придем к осознанию того, что такое обыденное ощущение единого существа — это не более, чем уловка.

Гурджиевское видение психической жизни человека во многом обязано его метафоре «человека-машины», ибо принцип машины — сборка, бездушный конгломерат подсистем, рабочих частей и перемещающихся узлов энергии и изделий. Многие десятилетия спустя хитроумные механики, работающие над проблемой человеческого познания, перенесут модель «сборки» в массовое сознание. Несмотря на значительное разнообразие, большинство моделей в когнитивистике представляют сознание как конструкцию, создаваемую борьбой и объединением мириадов крошечных и плотно переплетенных между собой символических подсистем и агентов — образ, который волшебник искусственного интеллекта Мар-вин Мински назвал «сообществом ума». Не так давно другие специалисты по когнитивной науке предложили еще менее иерархические и символически связные модели.

В этих моделях сознание — это продукт работы еще более примитивных и «асоциальных» механизмов чувств, восприятия и памяти. Эго, «я», самосознание видится в них как «эмерджентное качество», расплывчатый след, порожденный сложными взаимодействиями информационных портов желёз, нейрохимических вспышек и структур восприятия, которые роятся над поверхностью мысли.

Гурджиев не был единственным духовным учителем, предвосхитившим то, что на первый взгляд кажется исключительно современной, технологической деконструкцией «я». Буддистская психология также настаивает на том, что не существует коренной сущности, атмана, единого «я». Вместо этого традиционные буддисты разделяли «я» на многочисленные «склады» (skandas), которые состоят из движущихся массивов объектов, восприятий, суждений, мыслительных категорий и моментов осознания. Материал в этих «складах» перемешивается привычкой, желанием и постоянно меняющимися причинами и условиями кармического плана. Поскольку такой поток пугает нас, резонно продолжают буддисты, мы, хотя и строим замки на зыбучих песках, но провозглашаем их устойчивыми, реальными и вечными. В своих умах мы овеществляем свое сущностное «я», чья неспособность спонтанно отвечать на течение явления или осознавать свою собственную невещественную природу порождает иллюзии и страдания сансары.