Читать онлайн «Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху». Страница 40

К сожалению, песня сирен информационной плеромы может втянуть человека в более пугающие аспекты платоновской психологии. Когда вы концентрируетесь на логическом совершенстве компьютерного Зазеркалья, вам придется тяжко, едва вы задумаетесь об участи умирающего животного, каковым вы и являетесь. Несложно заметить отвращение к телу в инженерном кошмаре, столь любимом Моравеком и многими экстропианцами, но, в отличие от ужаса перед плотской страстью, экскрементами и гноем, который испытывали древние пустынники, это отвращение происходит из неприязни, которую изобретатель испытывает к плохо продуманной и сделанной модели. Футуролог Боб Труа в своей книге «Conquest of Death» формулирует это следующим образом: «Какой же здравомыслящий инженер будет делать машину из извести и желе? Кости и протоплазма невероятно плохой строительный материал»109. Герой экстропианцев Боб Эттенгер, чья книга 1962 года «Перспектива бессмертия» дала старт криогенному движению, предположил, что одна из первых операций, которую мы должны проделать над нашими трансчеловеческими телами, — это сделать их чистыми и свободным от всякой дряни. На ум сразу же приходит стереотип хромающего и сутулого хакера, жалующегося на то, что ему приходится заправлять, опустошать, а иногда, о ужас, даже купать свою беспрерывно разлагающуюся машину.

Ганс Моравек задается вопросом: почему бы нам не пройти весь путь и в буквальном смысле не стать машинами? Моравек никак не может постигнуть, почему андроид Дейта в сериале «Звездный путь: новое поколение» хочет быть человеком. Ведь, как ему кажется, перекачка сознания в электрические цепи позволит нам не только увернуться от старухи с косой, но и совершить скачок над нашими плотскими человеческими ограничениями одним махом. Когда мы станем постчеловеческими киборгами, мы получим полубожественные возможности: память, доступ к информации, остроту впечатлений, силу обработки. Даже небеса больше не предел, потому что наша способность перекачать свое сознание в любое число всевозможных машин позволит нам исследовать глубокий космос, колонизировать другие планеты и добывать богатства из сырья Солнечной системы.

Любопытно, что сам образ киборга, который поддерживает и укрепляет экстропианские спекуляции, появился с началом космических полетов. Сам этот термин был придуман в начале 1960-х годов двумя учеными, Манфредом Клайнсом и Натаном Кляйном, которые хотели при помощи технологических и фармакологических средств улучшить тела астронавтов до той степени, чтобы «наши мальчики» стали чувствовать себя в открытом космосе как дома. В этом смысле взаимопроникновение техники и человека в образе киборга — это отчасти следствие героической мечты о выходе в космос, мечты, которая суммирует трансцендентальный материализм, исповедуемый Моравеком, экстропианцами и прочими мутантами-технофилами.[39] Позднее мы увидим, как приверженцы культа Небесных Врат попались на эту приманку, да так, что заглотили крючок, леску и грузило, но избыток радости от всего иномирного присущ отнюдь не только фанатикам НЛО. Как показывает Дэвид Ноубл в своей книге «Религия технологии», американская космическая программа была духовной с того самого момента, как ракетостроитель Вернер фон Браун, вывезенный из разрушенной нацистской Германии, обратился в христианский фундаментализм в 1950-х годах. Действительно, учитывая все эти Библии и облатки причастия, которые астронавты возили на Луну и обратно, мормонов и «заново рожденных» сектантов, поджидавших их дома, неудивительно, что корпорация General Motors, одна из прародительниц американской космической программы, пыталась построить Часовню Астронавтов вблизи космического центра им. Кеннеди в начале 1970-х годов.

Космические технологии не просто материализуют иномирные чаяния тех, кто уже не надеялся избежать могильной плиты, венчающей земную жизнь. Они олицетворяют чувство космической тоски по истинной родине, которое звучит в столь многих человеческих сердцах, стремление к трансцендентальному уровню аутентичности, отраженному в небесах. Многие мыслящие современники, как религиозные, так и нет, верят, что снедающий нас червь странничества не может быть успокоен и что, напротив, аутентичность обретается в гуще экзистенциальных условий реальной жизни со всеми ее ограничениями, страданиями и неустроенностью. Другие удовлетворяются сознанием того, что земная жизнь и так состоит из звездной пыли и что далекие галактики отражаются в листьях, лужах, цветке ириса и глазах любимой. Но лирики часто недостаточно для того, чтобы заглушить гностическое подозрение, что где-то нас ожидает нечто большее, чем то, что позволяет достигнуть природа. Епископ Хеллер заявляет: «Экзотерическая и эзотерическая традиции гласят, что Земля — не единственный дом для людей, что мы не растем, как сорняки из земли. И если наши тела могут на самом деле принадлежать этой Земле, то наша внутренняя сущность — нет»110.

Епископ, как и большинство либертариев и техноутопистов, конечно, буквально взрывается, когда речь заходит об экологах. На политическом уровне сторонники защиты окружающей среды представляют тиранию, потому что они провозглашают реальность ограничений. Они утверждают, что мы достигаем естественных границ биосферы, что регулирующие организации должны ограничить граждан и корпорации и что технология жестко ограничена в своей возможности очистить то, что она уже испортила. На духовном плане многие «зеленые», нью-эйджеры и глубинные экологи отвергают хеллеров-ское чувство иномирнои отчужденности как патологию, принимая вместо этого почти языческую идентификацию с природой и ее целительными силами. Философы и поэты цветущей земли не испытывают особого восторга по поводу платоновского презрения к материальной жизни во имя абстрактных идеалов или антропоцентри-стского наследия триумфального и неугомонного гуманизма. Не особенно они рады и декартовской механистической философии, которая отделяет сознание от тела и выпаривает магию из природы до тех пор, пока не остается только машина, которую можно разобрать.

Выжимая до упора педаль газа на колеснице Запада, экстропианцы доводят эти антиэкологические тенденции до лихорадочных высот, дистиллируя их в то, что Марк Дери язвительно называет «теологией кресла-катапульты». В экстропианской утопии сознание покидает тело, технология переписывает законы природы, а либертар-ные сверхновые существа оставляют Землю загрязненной и истощенной ради кибернетической жизни в космосе. Конечно, эти мечты могут рассматриваться как симптомы тщеславного и смертельного разрыва с природой, или как продиктованный гордыней отказ признавать хватку необходимости, или как наивное и нечуткое, неуважительное отношение к социальным или экологическим сетям, которые охватывают нас прямо здесь и сейчас. Но технологическое, трансцендентое рвение экстро-пианцев можно считать и просто научно-фантастической маской психодуховной интуиции, которая одолевает человечество на протяжении тысячелетий. Это алхимическая интуиция: в темной глубине человеческого «я» лежит необработанное золотое ядро, и при посредстве технологии, как в метафорическом смысле искусства, так и в буквальном, инструментальном смысле, мы можем извлечь и трансформировать его потенциал. Мы уже киборги, как могли бы сказать экстропианцы, и мы можем присмотреть себе место среди звезд.

Если история человечества — это история превращения обезьяны в ангела, или, как провозгласил Ницше, зверя в Сверхчеловека, то, по-видимому, на одном из этапов этого пути мы должны побывать машинами. Эта участь предопределена нам самим ходом нашей эволюции. Благодаря благам машинной цивилизации, уводящим нас все дальше и дальше от непредсказуемого и зачастую злонамеренного танца природы, мы отказывались от анимистического представления, которое сковывало нас путами природных сил и отдавало во власть незримых духов-управителей. Мы осмелились мечтать о том, чтобы превзойти богов старого мира, обуздать «животную часть» нашей души, возвести урбанизированный рай на покоренной земле. Мы стали современными людьми. И хотя технология, без всякого сомнения, была для человеческих существ единственным способом выразить и навязать другим опыт отдельного от природы существования, этот путь, конечно же, стал по преимуществу путем Запада. Современный Запад, если можно так выразиться, заключил сделку с машинами — конструкциями, состоящими из запчастей и потенциалов, безжизненными по определению. И вот ныне мы технологизировали окружающую среду и изолировали самое себя в рамках научного сознания и больше не нуждаемся в обращении к природе для того, чтобы отразить свое состояние. Сегодня мы заключили рефлексию и даже дух в движения и мыслительные процессы машин.