Читать онлайн «Техногнозис: миф, магия и мистицизм в информационную эпоху». Страница 29

Переосмысляя «индивидуальное сознание» вместе со всеми его бестелесными информационными паттернами, кибернетики неосознанно вводят образ возвышенного духовного начала в научное представление о человеке. Внутренний рулевой — отныне не некая вечная субстанция и не выдумка богатого воображения мозга, но причудливо меняющийся узор в непрестанной кибернетической игре. Сам Винер в своем поэтическом сравнении уподоблял идентичность человека языкам пламени, противопоставляя ее косному камню.

Рассуждая на своем систематизированном языке в терминах паттернов и процессов, кибернетики стирали традиционные дихотомии сознания и машины, органического и механического, естественного и искусственного. Таким образом, они предвосхитили (и спровоцировали) множество головоломок, с которыми мы столкнулись сегодня. Хотя сам термин кибернетика сейчас почти не используется, эта наука просто мутировала, породив сразу целый набор дисциплин: теория комплексности, искусственная жизнь, сетевая динамика, когнитивная наука, робототехника. В поисках термина, позволяющего обобщить эти отдельные дисциплины, ученые остановились на «теории систем». Едва возникнув, теория систем уже пытается дополнить, а то и подменить собой классическую науку с ее редукционизмом, предлагая новое основание, состоящее из потоков случающихся событий, циклов обратной связи, и пытаясь описать целое в его динамике. Пользуясь системной парадигмой, структурно схожие участки процессов можно обнаружить в совершенно различных областях реальности: от механических устройств до галактических кластеров, а также игр, в которые играют люди. Системологи не одиноки в своем желании ухватить этот универсальный связующий паттерн. Многие теоретики-дилетанты также без устали ищут новую деталь великой картины мироздания. Как мы увидим в следующих главах, «холистическое мышление», расцветшее на Западном побережье, во многом происходит именно из этих кибернетических концепций.

Подобно большинству ученых, Винер тоже охотился за связующей фигурой. Такая тяга к универсальному имеет куда больше общего с традиционными религиозными поисками Запада, чем хотелось бы признавать большинству ученых. В уже упомянутой книге «Человеческое использование человеческих существ» Винер описывает науку как игру, цель которой — раскрытие устройства космоса. Но Винер предостерегает ученых от встречи с соперником в этой игре, «с Древним Врагом», которого он отождествляет со смятением и беспорядком, с шумом, который затемняет светлый порядок Вселенной. «Дьявол ли это манихейства или августинианства? — спрашивает Винер. — Активно ли эта сила противостоит порядку или же это просто отсутствие порядка?» Хотя Винер постоянно говорит о силе, которая сбивает ученых с толку в их интеллектуальной игре, он не может не задаваться вопросом о существовании беспорядка как такового. Не просто смятения или невежества, но шума и энтропии, всеядной моли, поражающей вещи и смыслы. В такой форме его страстный вопрос оказывается древним, как горы: отделено ли зло от Бога или же это часть самого Бога?

Древние манихеи были уверены, что они знают ответ: вселенная является переплетением двух вечных сил, Света и Тьмы. Нет ничего единого, во всем — два начала. Для пророка Мани и множества его последователей спасение состояло в отвержении Тьмы, которую он отождествляет с порченым миром материи. Путь к спасению лежит в гнозисе, в собирании и пробуждении божественных искр, которые соединяют нас с чистым трансцендентным миром Света. Ответ святого Августина на вопрос Винера был бы совершенно иным. Хотя Августин в дни своей юности был манихеем, в конечном итоге он пришел к ортодоксальной христианской позиции, что все карты — в руках у Бога, а у дьявола нет козырей и что манихейский дуализм — это еретическое возражение против принципа одного творца. Зло — это отсутствие Бога, а не его активный противник.

В «Человеческом использовании человеческих существ» убедительно продемонстрировано, что вся наука и, следовательно, современная наука в основе своей — августинианская. Дьявол ученых, с которым они сражаются, — это просто путаница, недостаток информации, а не сопротивление, организованное неким темным игроком. «Природа препятствует правильному декодированию, но она не выказывает изобретательности и не ищет новых и непреодолимых способов нарушить нашу связь с внешним миром»74. Природа тупа и слепа, говорит Винер, «и ее побеждает наша сообразительность так же надежно, как и святая вода»75. Неприятие Винером манихейства мотивировалось, кроме того, политической обстановкой в послевоенном мире. Сегодня мы используем слово «манихейский», когда хотим обозначить тенденцию рассматривать конфликт как крестовый поход добра против зла, крестоносцев против сарацинов, белых фигур против черных. Работая на заре холодной войны, Винер надеялся, что послевоенный мир выберет другую дорогу и что, подражая ученым в их августиниан-ской игре с незнанием и энтропией, человечество сможет разрешить свои проблемы, прибегнув к разуму, посредством свободной коммуникации и открытого обмена информацией. Все эти аксиомы либеральной экономики и «открытого общества» многие и до сих пор считают единственным путем к миру и процветанию.

В то же время Винер указывает на то зловещее обстоятельство, что августинианский оптимизм ученого «может сделать его беспринципным в отношении войны и политики»76. Гражданские и военные учреждения сопротивляются врагам, как внешним, так и внутренним, и они набиты ловкими и часто злонамеренными манипуляторами, которые напоминают Винеру темных управителей манихейской мифологии. Несмотря на громадную роль, которую Винер сыграл в деле компьютеризации послевоенного технократического общества, он хорошо осознавал мрачную сторону кибернетического уравнения: тоталитарный режим секретности, скрытых форм социального контроля, технократических манипуляций с человеческими умами и телами. Кибернетики предложили считать человеческую индивидуальность всего лишь мгновенным завихрением в более крупной системе информационных потоков, так что внутренний рулевой сам становился объектом контроля. Опасаясь этого, Винер критиковал «машины из крови и плоти», втягивающие автономные человеческие души в бюрократические тенета: армии, лаборатории и корпорации. Но особенно его беспокоил предел мечтаний кибернетической науки: невероятно умные и самостоятельно мыслящие машины. Предупреждая, что этот час уже близок (а сказано это было, напомним, в 1950-х), Винер сравнивал таких носителей разума с джиннами из «Тысячи и одной ночи»: однажды выпустив их из бутылки, нельзя быть уверенным, что их «предположительно сознательные» действия не приведут к кошмару непредвиденных последствий. Слова Винера напоминают нам о том, что, хотя информационный век может быть осмыслен как августи-нианская битва с энтропией и невежеством, мы не можем игнорировать манихейский элемент реального мира, багровой тьмы, смешанной с виртуальным светом. Винеру хотелось бы верить, что враг туп и слеп, но он не может ни изгнать злонамеренных джиннов из своего сознания, ни игнорировать темные игры, в которые наши информационные машины и силы, управляющие ими, могут играть человеческой массой. Даже такие ученые-гуманисты и оптимисты, как Винер, не могут оставлять без внимания темные гностические мифы, омрачающие послевоенный мир, мифы, которые, как мы видим, настойчиво проводят жизненно важное различение между знанием, которое освобождает, и искушением, которое низводит нас до уровня программируемых машин.

Гностицизм — это настолько фрагментарный и расплывчатый набор текстов, преданий, мифов и слухов, что можно назвать почти любой современный феномен «гностическим» и преуспеть на этом поприще. Экзистенциализм, Уильям Берроуз, юнгианская психология, марксизм, Томас Пинчон, психоделики, американская религия, европейская банковская элита, даже Sex Pistols — все это когда-нибудь ассоциировали с гностицизмом. Я считаю, что вытягивая гностические нити из паутины технокультуры, я, возможно, только еще больше запутываю положение, и, по-видимому, следует напомнить читателю, что мы имеем дело с психологическими паттернами и отражениями архетипов, а не с некой тайной традицией, пронесенной сквозь века. По этой причине, когда я буду иметь в виду именно те древние религиозные объединения и тексты, которые большинство ученых связывают с гностицизмом, я буду писать это слово с заглавной буквы Г.

Самый первый, древний Гностицизм был немногим связнее его современных версий. Кодексы Наг-Хаммади, вместе взятые, представляют собой весьма разнородное собрание писаний. Здесь и мистические инструкции, и выдержки из Платона, фрагменты «Corpus Hermeticum», христианские тексты, как канонические, так и нет, и дикие космогонии в духе «космических опер». Авторы этих текстов были «еретиками» для своих воцерковленных соперников. Однако сами авторы были убеждены, что по своим намерениям они — христиане. Некоторые из них могли быть посвященными в эзотерические культы по линии тайной доктрины, другие могли принадлежать к малочисленной философской элите. Кроме того, верования гностиков напрямую подпитывались манихейством, которое распространилось вплоть до восточного Китая и в какое-то время даже соперничало по влиятельности с Римской церковью. Имея в виду все различие и фрагментарность этих религиозных форм, многие ученые стали использовать слово «Гностический» для описания определенных тенденций в философской духовной жизни поздней античности, а не для обозначения какого-то одного сектантского движения.