Читать онлайн «Кровавый век». Страница 146

Говоря о руководителях КП(б)У 1930-х годов, нельзя не отметить характерного для тех лет обстоятельства. Все это – люди, лично ответственные за преступления против человечества, которые привели к голодной смерти миллионы украинских семей. Все они, в конечном итоге, превратили «украинизацию» в антикультурное движение, а затем и совсем отказались от нее. В то же время все они оказывались в чем-то лично опасными для режима.

С. В. Косиор

Один из сыновей Петровского был генералом, который героически погиб во время войны, а второй, ожесточенный «троцкист», расстрелян НКВД. Непорядки были и в доме Чубаря – сын его имел «связи» с национал-коммунистами. А что касается Косиора, то из всех пяти братьев-большевиков самым авторитетным был старший, Владимир, который всех и вовлек в партию; и этот старший Косиор стал самым последовательным из «троцкистов», расстрелян был тайно, без всяких процессов, и хотя младший брат отрекся от старшего, все же Сталин подобные вещи не забывал. Не совсем ясна и роль Постышева – он вроде бы после призыва Крупской сбросить Сталина вел какие-то разговоры с Кировым, обсуждал проблему замены Сталина. Наконец, Хатаевич вместе с Якиром и Вегером подписывал письмо в ЦК ВКП(б) по поводу «перегибов» в 1930-е гг. Похоже, что в «сталинском ядре» украинских коммунистов были какие-то колебания.

Когда Постышева прислали в Украину вторым секретарем ЦК («присматривать» за Косиором и другими), он быстро нашел общий язык с руководителем чекистов Балицким. Они вместе принимали участие в допросах и подсказывали «обвиняемым в терроризме», что именно они оба должны были быть «жертвами террора». В частности, знаменитый юморист Остап Вишня был осужден по обвинению «в подготовке террористического акта против Постышева».[457] Постышев вообще был тесно связан с ОГПУ – НКВД, у него были какие-то особые отношения с Евдокимовым из Ростова и Ежовым через начальника отдела кадров НКВД – Михаила Литвина (друга Постышева еще по Дальнему Востоку времен Гражданской войны, а затем и по Харькову). В свою очередь, Косиор надеялся на поддержку Леплевского, беспощадного личного врага Балицкого. Возможно, за этим стояли его напряженные отношения с Постышевым. Все, в конечном итоге, развязалось просто и быстро – в подвалах Лубянки.

П. П. Постышев

Возвращаясь к теме «еврейского засилья», следует сказать о высоком проценте евреев в ЧК – ОГПУ – НКВД в Украине. Всеволод Аполлонович Балицкий был (вопреки утверждениям некоторых национально пристальных «историков») украинец; из молодого отчаянного чекиста вырос сытый, честолюбивый и жестокий барин, который ревниво следил за конкурентами в борьбе за власть. Заместителем ему был дан латыш Карлсон, по специальности печатник (с образованием в два класса ремесленного училища). Другим заместителем был еврей Зиновий Кацнельсон, соученик Балицкого по юрфаку Московского университета и Лазаревских востоковедческих курсов, двоюродный брат чекиста «Орлова»-Фельдбина, который сбежал на запад в Испанию. А дальше список руководящих чекистов того времени изобилует еврейскими фамилиями.[458] Здесь нет ни еврейских цадиков, ни сионистов, ни интеллигентов-меньшевиков или бундовцев, осевших в Берлине, ни ассимилированых евреев-интеллигентов кадетского образца, врачей, адвокатов и профессоров. Как правило, это люди из местечек, из мелкобуржуазных семей, даже без среднего образования, выдвиженцы Гражданской войны, выходцы из достаточно примитивной в культурном и политическом отношениях среды.

По понятным причинам симпатии еврейского местечка в годы Гражданской войны были на стороне красных, так же, как в тридцатые годы симпатии евреев в подавляющем большинстве – на стороне антифашистов. Но в Чека никто не выбирал «представителей нации» и вообще туда никто не шел по своей охоте. В ЧК отбирала и посылала партия. Все эти капитаны и комиссары госбезопасности были не «представителями» «еврейства» или «москальства», а кадрами. И тот факт, что в украинском НКВД довоенного времени было так много евреев и так мало украинцев, не отягощает евреев как нацию и не оправдывает как нацию украинцев – он только свидетельствует о том, что руководство ЦК ВКП(б) доверяло украинцам еще меньше, чем евреям.

Подавляющее большинство деятелей партии еврейского происхождения, административного аппарата ЧК – ОГПУ – НКВД эпохи 1920–1930 гг. были расстреляны сначала в ходе «ежовщины», а затем в ходе «ликвидации последствий “ежовщины”». Практически полностью был «очищен» от евреев сталинский аппарат только после войны. Но и перед войной каких-то преимуществ или привилегий, кроме (до конца сталинского термидора) «доверия» партийно-чекистских кадровиков в определенных властных структурах, евреи не имели. А о притеснениях украинского или русского населения, организованных «еврейством», говорить так же бессмысленно, как называть Кагановича международным сионистом. Считать, что притеснения со стороны евреев могли стать одной из причин антикоммунистических настроений в довоенном СССР, нет оснований; антисемитизм в довоенное время был скорее сопровождающим настроением в кругах, уже настроенных против коммунистов по другим общим причинам.

Аналогию можем найти в послевоенной Венгрии и Польше, где во время сталинского государственного антисемитизма евреи-коминтерновцы (Рако-ши, Реваи, Фаркаш, Берман, Минц и другие) оставались на ключевых постах.

Какими были или, точнее, были бы ориентации тех украинских (в том числе национально сознательных) коммунистов, которые стали жертвами Большого террора?

В лагерях, в частности в Соловках, содержались украинские группировки, в которых кое-кто, особенно из КП Западной Украины, вероятно, даже злорадно ожидал, что Сталину достанется от немцев. Но, если судить по донесениям агентуры, кроме всегда очень радикального Матвея Яворского, никто не склонен был принимать сторону нацистов.

Кое-кто из украинцев-соловчан упрямо не хотел иметь ничего общего с политзаключенными и считал себя большевиком, ошибочно осужденным. Многие были уничтожены, причем большая группа украинских политзаключенных – в числе тех 1111 соловчан, которые принесены были в жертву как «подарок товарищу Сталину к 20-летию Октября» и расстреляны на протяжении октября – ноября 1937 г. в урочище Сандормох около Медвежьегорска лично капитаном М. Матвеевым, отправленным с этой целью из Ленинграда. По 200–250 человек в сутки, каждого – в затылок.

Кто уцелел и кто смог просились на фронт; многие воевали. Чудом остался жив Александр Шумский – он лежал парализованный в тюремной больнице, и о нем как будто забыли, хотя он обвинений не признавал и требовал пересмотра дела. Расстреляна была его жена, а сын Яр погиб на фронте. 31 марта 1942 г. Шумский написал письмо Сталину и просил использовать его в борьбе с фашизмом: «Считаю себя обязанным опять напомнить о себе и предложить свои услуги… Я старый революционер и не могу быть спокойным, когда дело, которому была посвящена вся моя жизнь, под смертельной угрозой… Я заявляю о своем желании быть полезным, а дело Ваше – указать мое место в борьбе».[459] Сталин «вспомнил» о Шумском уже после войны: по представлению Кагановича и Хрущева Шумского в 1946 г. убили в Саратове.

Александр Шумский

Михаил Волобуев, который обосновывал идеи Шумского в экономической плоскости, отсидев свое, трижды обращался в ЦК ВКП(б) с просьбой о реабилитации – и в то же время выполнял в оккупированном немцами Краснодарском крае по линии военной разведки спецзадания НКВД.

В современной России формируется новый, довольно циничный подход к понятию «государственный интерес». Его убедительно иллюстрирует книга «Упущенный шанс Сталина» Михаила Мельтюхова, серьезного историка, который, в отличие от многих авторов бестселлеров в ярких обложках, не стремится к сенсационным разоблачениям и радикальным изменениям в оценках, а максимально использует документы и факты. При этом за внешней бесстрастностью просматривается лишь единственно возможный способ исторической оценки: не с позиций «фашизм – демократия», «коммунизм – либерализм» и тому подобное, а с позиций raison d’état – государственного интереса, единственных, с точки зрения этого серьезного автора, не иллюзорных и не идеологических позиций, достойных современного политика. Стоит привести длинную цитату из книги Мельтюхова, которая показательна сама по себе. «Или Москва должна была согласиться со своим второстепенным статусом региональной державы на мировой арене с перспективой последующего ослабления советского влияния, или же СССР должен был вступить в борьбу за возвращение в «клуб больших государств». Сделав выбор в пользу второй альтернативы, советское руководство пошло по пути страны, которая стремилась стать «большим государством», чего можно было добиться лишь путем подчинения какой-то части света, и использовало идею «мировой революции» для обоснования этих своих посягательств. Естественно, что, как везде и всегда, пропаганда говорила о глобальных задачах. И в данном случае идея «мировой революции» стоит в одном ряду с такими, например, идеями, как «защита культуры от варваров» в Древнем Риме, «свобода, равенство и братство» на рубеже XVIII–XIX ст. во Франции, «бремя белого человека» в эпоху колониальной экспансии европейских стран, «открытых дверей» в США конца XIX – начала XX ст., «борьба за жизненное пространство» в Германии 1930–1940-х гг., «создание Большой Восточной Азии» в Японии 1930–1940-х гг. или «борьба за демократию» в современных США»[460] (курсив мой. – М. П.).