Читать онлайн «Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные самим им для своих потомков Том 2». Страница 165

 Со всем тем, не без трудов и не без хлопот обошлось мне при производстве сего межевого дела. Я принужден был несколько раз ездить и в Тарусу и в Серпухов, и хлопотать с межевыми в межевой конторе и с городскими по воеводской канцелярии. Но на то и доставил мне сей случай в обоих сих местах много нового знакомства.

 В Тарусе случились тогда находиться при должностях дальние родственники тещи моей, Ветр Михайлович Недобров и Петр Сергеевич Селиверстов, с которыми свел я при сем случае короткое знакомство, и у первого при всех моих приездах в Тарусу я квартировал.

 Кроме сих, к особливому удовольствию моему, не только спознакомился, но и свел даже дружбу с живущим неподалеку от Тарусы довольно зажиточным дворянином, Осипом Васильевнчем Гурьевым, человеком добрым, любопытным, великим охотником до садов и до экономии и дальним моим и жениным родственником. Я давно уже, наслышавшись об нем, искал случая спознакомиться с сим домом короче, но до сего времени не было к сему удобного случая. А в сие время бывали мы несколько раз у него с межевщиками и с тарусскими господами и гащивали иногда у него дни по два, по случаю псовой охоты, к которой он был привержен и увеселял гостей своих нередко звериною ловлею, ездя с ними вместе на поле.

 При напоминании о сем приходит мне на память и то, как было от сей проклятой охоты, чуть было я не сломил себе головы. С того времени, как маленького меня чуть было до смерти не убила лошадь при езде за зайцами, хотя и ненавидел я сию охоту, но тут не мог никак отговориться, чтоб не ехать вместе с хозяином и со всеми гостями на поле, и когда не для травли зайцев, так по крайней мере, чтоб быть зрителем, как другие травить станут. Почему и выпросил себе лошадь посмирнее и поехал с тем, чтоб мне отнюдь не скакать, а быть только зрителем; но статочное ли дело? — Проклятая охота сия кажется и произведена на свет для того, чтоб людям, выходя из самих себя, терять ум и память и делаться хуже скотов бессмысленных!

 Я сколько ни философствовал, едучи в сей раз на поле и как ни старался о том, чтоб поставили меня, как не имеющего у себя собак, где–нибудь в укромонном и таком местечке, где б мог я только быть издали зрителем их гоньбы и скаканья, но вся моя философия вспыхнула и исчезла как дым, как скоро увидел я пред собою зайца! — Проклятая скотина!…

 На меня–таки и прямо под мою лошадь скоса и надобно было ему выскочить, как начали их везде по кустам их шарить. И тут единой секунды и единого воззрения на него довольно было к тому, чтоб лишить меня всего рассудка и довесть до того, что я, забыв себя и забыв все на свете и все опасности, забыв и то, что у меня не было ни собаки, ни пистолета и ничего кроме одного прутика в руках, а закричав и завопив, как сумасшедший, бросился и поскакал без ума без памяти в след за побегшим от меня прочь зайцем и поскакал так, как родясь еще никогда не скакивал, и тем паче, что имел под собою и лошадь издавна к тому приученую.

 Но ежели б спросить меня тогда, зачем и с каким намерением поскакал я тогда за зайцем: поймать что ли я его хотел, но чем? руками что ли, или лошадью хотел стоптать? то устыдился б я сам себя и захохотал бы своему безумию, и не знал бы что сказать. Равно как и теперь истинно не знаю и не понимаю, как в единый миг могла взойтить на меня такая блажь, что я без памяти поскакал сам не зная куда и зачем? и до тех пор скакал покуда прискакал к престрашной, преглубокой и такой крутой водороины, что слетев в нее стремглав, в тот же бы миг отправился на тот свет, если б по особливому счастию, приученая к таким случаям лошадь, прискакав к сей страшной рытвине и не более как на пядень от нее, вдруг не остановилась. И тогда только, увидев пред собою очевидную пагубу и бездну, опомнился я и перекрестясь, сам своему безумию постыдился.

 С того времени полно мне было ездить с ними на поле за охотой, и сколько они меня ни упрашивали, но я откланивался им, и хотел охотнее оставаться дома и гулять по прекрасным его садам или заниматься разговорами с хозяйкою и ее дочерьми, которые все были превеликия экономки и до всего охотницы.

 Что касается до Серпухова, то там по сему же случаю и должен будучи иногда дни по три и более проживать, познакомился я не только с межевыми конторскими, но и с самыми городскими и полковыми, ибо тогда случилось тут стоять Черниговскому полку, в котором служил родственник наш Иван Афанасьевич Арцыбышев, у которого я обыкновенно и квартировал в сии приезды.

 Полковником был тогда в сем полку Иван Александрович Заборовский, а главными в межевой конторе гг. Брянчанинов и Софонов. У всех я их, равно как и у воеводы г. Дурнова и его товарища бывал и со всеми, при помощи помянутого родственника моего, спознакомился и многих знакомство обратилось мне после в пользу.

 В помянутых происшествиях прошел почти весь сентябрь месяц, но межевые хлопоты и в оный еще не окончились, но мне досталось похлопотать и в октябре месяце и даже и в самом ноябре, и в сем последнем, ездивши в Серпухов, перебираться с великою опасностью чрез Оку, во время самого ее замерзания. И хотя хлопоты сии мне и понаскучили, но я получил от них сугубую пользу. Во–первых ту, что спознакомился короче со всем межеваньем и сделался по сей части уже более других знающим. Во–вторых, ту, что получил не малое себе приобретение и в особливости ту пользу, что мог всю вновь примежеванную к тарусской нашей деревне землю отдать актом на часть тетке Матрене Васильевне, а сам остался уже один владельцем в деревне Волниной. Примежеванной же лес мы нанеред сообща продали на срубку, а тетка продала потом и всю часть свою, и купили у ней ее те же хомяковские жители, от которых она была отмежевана, чем и кончилось все сие дело ко взаимному и общему всех нас удовольствию.

 Что касается до месяца октября, то оный ознаменовался наиболее возвращением из Петербурга в дом нового соседа моего, и сына умершего генерала, Матвея Никитича. Я старался сколько мог преклонить его к себе в дружество, и успех имел в том нарочито изрядный. Он хотя и заимствовал несколько из характера отца своего, однако все был лучше, откровеннее и чистосердечнее и обходился со мною и братьями моими дружески и как добрым соседям надобно было, так что я не мог ни в чем на него тогда жаловаться. Сверх того имел он и сам во мне нужду и надобность.

 После покойника осталась вторая жена, а его мачеха, и с нею надлежало ему развестись и в наследстве разделаться. Но как он, по молодости и неопытности своей, не мог сам войтить в сие дело, то и просил он меня войтить в оное, и развести его с мачехою, на что я охотно и согласился и мне посчастливилось развесть их так, что они с обеих сторон остались довольными. А мачехе его я так тем услужил, что она поступила далее и согласилась всю полученную ею на седьмую часть земляную дачу, кроме людей, продать нам с братьями за весьма сходную цену, и тем нас очень одолжила.