Читать онлайн «Интернет и идеологические движения в России. Коллективная монография». Страница 47

Таблица 2[464]

Поддерживаете ли вы присоединение Крыма к России? 2014 г.*

* В марте и мае вопрос задавался в следующей формулировке: «Вы лично за или против присоединения Крыма к России?»; N=1600 человек

Таблица 3

Почему вы поддерживаете присоединение Крыма к России? октябрь 2014 г.

N=1600; в % от тех, кто поддерживает присоединение Крыма; опрошенные могли отметить несколько вариантов ответа

Таблица 4

Какие чувства вызывает у вас решение руководства России о присоединении Крыма к Российской Федерации? 2014 г.

* В сентябре и октябре в формулировке «Какие чувства вызывает у Вас политика России в отношении Украины?»

N=1600 человек; сумма ответов больше 100 %, опрошенные могли отметить несколько вариантов ответа

Из данных, приводимых в таблицах 3 и 4, видно, что доминирующим мотивом для пробуждения национального самоуважения стала именно аннексия Крыма, а не «защита своих». Изменение формулировки вопроса дало резкое снижение удовлетворения от характера российской политики по отношению к Украине, хотя поддержка действий руководства страны на протяжении 2014 г. не ослабла (см. табл. 2).

Поднятая волна национальной гордости и патриотической солидарности восстановили легитимность и доверие к действующей власти. Рейтинг Путина после Крыма вырос за один только месяц в полтора раза. Готовность голосовать за него на будущих президентских выборах поднялась с 28 % (декабрь 2013 г.) до 56 % (март 2014 г.) и остается на том же уровне до настоящего времени (опросы, проведенные 24–27 октября 2014 г.). Но одновременно с ним выросли и другие социальные показатели: общественного самочувствия, массового оптимизма, одобрения правительства и Госдумы (чего не было очень давно – отношение к ГД, к российским политикам все последние годы было явно негативным и неуважительным), оценка деятельности других органов власти (например, полиции) и т. д.[465] Заметно ослабли обеспокоенность и острота таких проблем, как всеобщая коррупция в госструктурах или положение на Северном Кавказе.

Все вместе это указывает на редко фиксируемую в социологических исследованиях эмоциональную атмосферу общей консолидации, возникающую в результате серьезной угрозы всему целому или утраты особых достижений, символически обозначающих наивысшие ценности общества, заставляющих людей переживать чувство взаимной сопричастности к чему-то, что выше частных интересов, что объединяет их и придает им сверхценное сознание национальной общности. За 25 лет работы социологи Левада-Центра наблюдали такие состояния лишь три раза: в конце 1980-х – начале 1990-х гг. (перестройка и крах коммунистической системы), в 1999 г. (на фоне глубокого экономического и социального кризиса, второй чеченской войны, терактов в российских городах, создавших особый фон беспросветности и острых ожиданий появления авторитарного вождя или диктатора) и в настоящее время.

Рассмотрим эти проблемы и процессы национальной, вернее, имперской мобилизации[466] последних месяцев более детально. Начнем с предыстории.

Следует принять во внимание, что за год до украинского кризиса и резкого поворота в российской политике социологические исследования «Левада-Центра» зафиксировали рост массовой диффузной ксенофобии, достигшей к октябрю 2013 г. максимальных значений за весь 25-летний период исследований (1989–2014 гг.) (см. диаграммы 1–2). После ликвидации слабых демократических институтов в России и замены их в середине 2000-х механизмами «управляемой» или «суверенной демократиии» сфера политики как область открытой конкуренции политических партий, публичных дискуссий о целях национального развития, социальных проблемах, способах их решения, цене и средствах их реализации, представленных в политических программах различных партий, как прокремлевских, так и оппозиционных, характере и смысле внешней или военной политики и т. п., практически полностью исчезла. Прекратилось обсуждение социальных проблем, то есть общественная рационализация способов, цены и средств их решения, изложенных в политических программах как прокремлевских, так и оппозиционных партий. А это означает, что исчезло и сознание ответственности людей за проводимую руководством страны политику (см. диаграмму 3). Общество оказалось полностью отделено от механизмов принятия государственных и политических решений и лишено контроля над их осуществлением. Политика, в особенности международная, приобрела совершенно закрытый характер, ее результаты не подлежали критике и рациональному обсуждению, они могли быть лишь предметом одобрения и аккламации[467]. Социальное недовольство и напряжение, особенно сильное в провинции, не находило себе выхода, а значит – и не могло быть рационализируемым в ходе публичных дискуссий.

Следствием этой блокировки механизмов и процессов общественного мнения стали рост чувства несправедливости сложившегося социального порядка, сознание «испорченности», коррумпированности власти на всех уровнях, прежде всего – тех структур, которые должны были бы поддерживать правопорядок и защиту населения (полиция, местная администрация, суд и т. п.). Реакцией на эту склеротизацию власти оказались не общественные движения, легальные и общепринятые политические формы самоорганизация общества, а все более частые столкновения отдельных групп населения с органами власти (по самым разным поводам – от забастовок и трудовых конфликтов до перекрытия дорог из-за ДТП и других правонарушений, совершаемых местными чиновниками). За этим последовали и межэтнические эксцессы, погромы, выход на улицы и манифестации националистической молодежи. Публичный характер эти конфликты приобрели в декабре 2010 г.: выход на Манежную площадь московской молодежи был лишь столичным выражением накопившихся напряжений, прорывавшихся и ранее, но только в провинции – в Кондопоге, Сагре, на Ставрополье и в других местах.

Массовые демонстрации протеста в крупных городах в 2011–2013 гг. приобретали все более антипутинский, антикоррупционный и политический характер. Это было выходом на поверхность того диффузного и неоформленного недовольства властью, которое накапливалось после кризиса 2008 г. Одним из проявлений глубинного недовольства населения, при слабом осознании его причин, выступали этнические фобии – неприязни, страхи и антипатии, а их основными объектами стали кавказцы и мигранты из Средней Азии. Впрочем, эти феномены обществом, не подготовленным к осознанию природы этих напряжений, воспринимались как отдельные иррациональные эксцессы. Когда же началась имперская консолидация, то она на миг притупила не только антиправительственные настроения, но и внутрироссийские межэтнические противоречия. Это хорошо видно по материалам опросов 2014 г.

Диаграмма 1[468]

Возможны ли в настоящее время в России массовые кровопролитные столкновения на национальной почве?

Диаграмма 2

Поддерживаете ли вы лозунг «Хватит кормить Кавказ»?

Диаграмма 3

Участие в политике

Лозунг «Хватит кормить Кавказ» (диаграмма 2) на протяжении последних трех лет поддерживали от 56 % до 71 % (пик, как уже говорилось, приходится на осень 2013 г.), не поддерживают в среднем – 20–24 % (минимальный показатель неодобрения с такой постановкой вопроса получен осенью 2013 г. – 18 %). Вместе с тем украинский кризис оттянул на себя рессентимент и привел к смещению агрессии, дав рост имперских настроений.

Особенностью этого подъема ксенофобии в последние годы стало то, что максимальные показатели агрессивного национализма и нетерпимости (по крайней мере – на словах) демонстрировали группы, обладавшие наибольшими социальными ресурсами: высоким социальным положением и уровнем образования, доходами, социальным капиталом, – а значит, и бóльшими возможностями влиять на другие слои населения. (Ранее носителями ксенофобии были социальные низы и периферийные группы населения.) Риторика ксенофобии и необходимости борьбы с мигрантами была в центре предвыборных дебатов всех кандидатов на местных и региональных выборах летом 2013 г. (см. диаграмму 1).

Сам по себе подъем аморфных и нерационализируемых ксенофобных настроений, отсутствие их проработки в форме политических дискуссий отражали слабость и подавленность партийно-политических образований в России – или, если смотреть на это несколько глубже, слабость, незначимость, неавторитетность интеллектуальных, культурных и научных элит, их зависимость от государства, сохраняющуюся по инерции от советских времен. «Элиты» этого рода[469], лишенные доступа к средствам массовых коммуникаций, практически не участвуют в обсуждении не только по своей природе политических вопросов, но и шире – общественных (например, политики памяти), моральных, эстетических, религиозных и т. п. А это значит, что сохраняется или даже увеличивается разрыв между разными социальных группами, нарушены межгрупповые коммуникации в обществе, не ведется работа с соответствующими дискурсами массового сознания. Тем самым результаты интеллектуальной и духовной работы самых важных групп, держателей специализированных ресурсов знаний, техники мышления, истории, не выходят за рамки самих этих групп, не оказывают влияния на программы политических партий и общественных организаций. В итоге массовое сознание абсорбирует лишь самые простые стереотипы представлений о социальной реальности, но их концентрация с течением времени оборачивается прогрессирующей патологией знаний о действительности, о самих себе и других. Накапливающиеся мифы и предрассудки общественного мнения не просто обедняют картину современных процессов, но и ведут к умственной и моральной деградации, примитивизации общества, внешне выражающейся в форме архаизации социальных практик, структур власти и взаимодействия с ними населения.