Читать онлайн «История целибата». Страница 101

Наиболее убедительно и правдиво романы Мэгги и Эми звучат, когда их героини похожи на них самих. Альтер эго Мэгги – Мэри Камерон, от лица которой ведется повествование, живет в дамских меблированных комнатах, «забавном месте, где было полно студенток, изучающих медицину, – она называла их женщины-мальчишки, – журналисток, артисток и вдов». В обстановке своей комнаты Мэри использовала «японскую утварь, разрисованный муслин, разные антикварные безделушки, которые любят собирать девушки-студентки и самостоятельные молодые женщины»[615]. Со времени отъезда из родительского дома сельского приходского священника Мэри сама себя содержала, занимаясь чтением корректур, перепечаткой на машинке и преподаванием стенографии. Иначе говоря, Мэри воплощает в себе образ Мэгги и всего сообщества ее подруг, объединенных в одном лице.

В первой книге Эми «Роман в мастерской» рассказ ведется о четырех обедневших и осиротевших сестрах, которые вместе пытаются выжить, занимаясь фотографией. Мастерская находится на грани банкротства, люди думают, что цены у женщин-фотографов ниже, на улицах неспокойно. Но одна из сестер – Гертруда Лориме, хранит «секрет, детскую любовь к освещенным газовыми лампами улицам, к зрелищу спешащих людей, ламп, двухколесных экипажей, возникающих и исчезающих в желтой дымке, будто сотканной из жуков-светляков», и у нее никогда не возникает сильного желания вернуться «в относительную скуку Кэмп-ден-Хилла»[616].

С некоторыми литературными изменениями образов вымышленные Мэри Камерон и Гертруда Лориме были их авторами, литературным (если не подлинным) свидетельством того, что реальные женщины – Мэгги и Эми – тоже достигли успеха. Мэри, Гертруда и другие героини подтверждали правильность тщательно разработанного образа жизни реальных женщин, неукоснительно соблюдавших целибат. Как писательницы они не просто отбирали и описывали грубые жизненные образы работавших в промышленности бедняков, но вели о них повествование так искусно, что вполне достойно зарабатывали себе этим на пропитание.

Целибат они соблюдали с гордостью, он не был им в тягость. Женщины были слишком заняты своими переживаниями, работой и удовольствием, получаемым от жизни. Оно включало и романтические отношения. Беатриса, например, кокетничала (конечно, вполне невинно) с радикальным политиком Джозефом Чемберленом, а потом отказалась выйти замуж за него. Их коллективная преданность целибату укрепляла уверенность женщин в себе и защищала от того, чтобы попасть под каблук к мужчине. Прекрасным примером такой ситуации является Беатриса – ее очень привлекал влиятельный и процветающий Чемберлен, который был значительно старше ее по возрасту. Несмотря на испытываемые к нему чувства, он пугал ее: Беатриса поняла, насколько властным был этот мужчина.

Если судьбе суждено нас соединить (против моей воли), я утрачу всю радость и беззаботность. Меня поглотит жизнь мужчины, чьи цели мне чужды. Он откажет мне в свободе мысли в моих с ним отношениях. Его карьере я должна буду подчинить всю свою жизнь – как душевную, так и физическую[617].

Но, несмотря на успех, такое духовное сообщество соблюдавших целибат женщин было столь же уязвимо, как и любое другое. Проблема здесь заключалась, конечно, не в целибате, изначально сплотившем это объединение, а в ходе самой жизни: проблемах с деньгами и профессиональными достижениями, эмиграцией, а в случае Эми Леви – с глубокой, неисцелимой тоской. Спустя примерно десять лет женщины расстались, навсегда закрыв за собой двери в некогда чрезвычайно плодотворную общину подруг, соблюдавших целибат[618].

Эта община распалась, не потерпев краха, не зачахнув, не усохнув как сморщенный бурдюк, но возродить ее не могло ни опыление пчел, ни возрождающий дождь. В былые времена она сияла ярким светом. Ее сочный виноград перебродил, превратившись в хмельное вино. Ее члены избавились от застенчивости и пробудили мысли, которые, в свою очередь, породили прозу и поэзию, ставшие raison d’être сообщества, осязаемым доказательством того, чего могла достичь независимая женщина в соблюдавшем целибат сообществе, что она могла создать и как могла преуспеть. Но его героини были верными отражениями их уже расставшихся создательниц, живших в придуманных ими общинах, члены которых соблюдали целибат, влияя на других женщин и вынуждая некоторых из них в будущем делать ставку только на самих себя.

«Молчаливая забастовка» с участием гордых одиноких женщин привела к неизбежной ответной реакции. Она объявилась под видом сексологии, последнего достижения в области «научных» исследований, и движения «Материнство». Отцы-основатели сексологии – англичанин Хэвлок Эллис и немцы Иван Блох и Август Форель[619], подчеркивали врожденные биологические различия между мужчинами и женщинами. По словам Эллиса:

особая область деятельности женщин состоит в вынашивании и воспитании детей при заботе о человеческой жизни в домашних условиях. Основной сферой деятельности мужчин остается исследование жизни вне дома, в промышленности и изобретениях, а также в развитии искусств[620].

Сделав такие облеченные в научную терминологию замечания относительно существующего положения вещей, Эллис перешел к изложению выводов. Один из них состоял в том, что идеальные сексуальные отношения существуют при мужском превосходстве и женской покорности. Другой сводился к тому, что идеальная женщина, образец материнства, очень отличается от незамужней женщины, девицы – слова, которое в работах Эллиса обрело отрицательное значение, сохранявшееся на протяжении всего XX в.

Как и многие другие приверженцы движения «Материнство», Эллис выступал за приписывавшуюся ему феминистскую программу действий: конечно, похвала замечательной работы матерей должна положительно действовать на женщин. В случае с Эллисом это представлялось бесспорным, поскольку он также отстаивал новую мысль о том, что женщине следует и она на деле должна получать наслаждение от сексуальных отношений. Ей не нужно больше лежать скованной, сжав кулаки и зубы во время генитального проникновения раз в два месяца, а потом пытаться об этом забыть, думая о судьбах Англии и империи.

Как ни странно, раньше Эллис сам потерял любимую, потому что не смог достичь полной эрекции во время романтической подготовки к половому акту. Его собственным сексуальным пристрастием было наблюдение за женским мочеиспусканием. Этот опыт, восходивший к незабываемым мальчишеским воспоминаниям о том, как он подглядывал за мамой, когда она мочилась в саду, был увековечен в «Мадонне» – стихотворении, которое он включил в опубликованный им на собственные средства поэтический сборник «Сонеты и народные песни, переведенные с испанского»:

В отличие от маленьких мальчиков, «любимая» Эллиса не измеряет и не хвастает траекторией струи своей мочи, а просто с немым изумлением за ней наблюдает[622].

Поддержка Эллисом великого Материнства, или, как его называли в Германии, движения Mutterschutz, отчасти объясняет его огромное влияние. С 1880 г. и далее детей рождалось меньше, а смертность младенцев возрастала. Физические исследования выявили плохие условия жизни большого числа школьников и тот факт, что многих призывников не брали в армию из-за многочисленных нарушений здоровья. Что-то было не так – по крайней мере, власти теперь знали, что с чем-то были проблемы, – и решение, как представлялось, крылось в создании нации супермам, которые помогли бы предотвратить физический упадок. По словам Эллиса, эти женщины осуществили бы «возрождение расы» и «развитие сверхчеловечества».

Женщин тоже привлекали идеалы движения «Материнство». Некоторым казалось, что оно обосновывало значение выбранных себе ролей Другие были убеждены в том, что сексология представляла собой научную истину, и потому верили выводам, убедительно излагавшимся теоретиками движения.

Эти выводы расходились с феминистскими представлениями, особенно с «тихой забастовкой», добровольным движением одиноких женщин, которые сами брали в руки контроль над своей жизнью, отказываясь передавать свои права мужьям. Осуждение одиноких женщин стало основным направлением нападок антифеминисток. Одна из сторонниц движения «Материнство» открыто порицала одинокую женщину, проводя аналогию с пчелиным ульем, где бесплодные рабочие пчелы были похожи на «избыточных женщин», отказывавшихся или не имевших возможности выйти замуж. Поскольку ядовитое жало рабочей пчелы требовало трубки для кладки яиц, одиночки, отказывавшиеся от «силы жизни», по определению овладевали «жалящим оружием смерти».