Читать онлайн «Австро-Венгерская империя». Страница 75

Фердинанд I Максимилиан Саксен-Кобургский – великий князь и царь Болгарии

Несмотря на все эти трудности, с 1906 года внешняя политика Австро-Венгрии приобрела новый, наступательный характер. Инициатором изменения курса стал барон (впоследствии граф) Алоис Лекса фон Эренталь, сменивший на посту министра иностранных дел монархии умеренного и осторожного Голуховского. За плечами у Эренталя, небогатого дворянина родом из Богемии, была большая дипломатическая карьера. В последние годы перед назначением на Балльхаусплац он служил послом в Петербурге, где выучился хорошо говорить по-русски и пользовался симпатиями при дворе Николая II. Сам Эренталь, в свою очередь, питал к России добрые чувства и полагал, что, несмотря на все противоречия, обе державы могут и должны сотрудничать. Бернгард фон Бюлов, в 1900–1909 годах занимавший пост канцлера Германии, писал Вильгельму II, что «многие при австрийском дворе, а особенно барон Эренталь, по-прежнему считают «союз трех императоров» своим политическим идеалом. Австрия будет тем сильнее стремиться к союзу с нами, чем более она будет уверена в том, что наши отношения с Россией в хорошем состоянии… и что Ваша дружба с царем не расстроилась, несмотря на серьезные внутренние трудности, с которыми столкнулось его правительство (имеется в виду русская революция 1905 года – Я. Я/.)». Тот факт, что именно при Эрентале русско-австрийские отношения испортились окончательно, можно считать иронией истории.

Между тем немецкая Weltpolitik, пришедшая на смену бисмарковскому курсу на поддержание равновесия в Европе, привела к противостоянию Германии и Великобритании. Отношения Германии с Францией оставались далекими от нормальных со времен франко-прусской войны 1870–1871 годов. Франция вышла из дипломатической изоляции, вступив в начале 1890-х в союз с Россией, антигерманская направленность которого была несомненна – несмотря на то, что между Петербургом и Берлином не было крупных геополитических противоречий. Эти противоречия появились позднее, когда резко усилилась активность немецкой дипломатии, военных и деловых кругов на Балканах, в первую очередь в Турции. Невиданные темпы роста германской экономики в последние годы XIX – начале XX века, впечатляющая программа развития и перевооружения сухопутных и военно-морских сил, осуществляемая Берлином, колониальная экспансия Германии в Африке, Китае и Океании – все это способствовало формированию англо-русско-французского военно-политического блока, вошедшего в историю как Антанта.

Германия понемногу оказывалась в изоляции, поэтому дальнейшее сближение с Австро-Венгрией и Италией в рамках Тройственного союза было для берлинской дипломатии жизненно важным. Сознавая это, канцлер Бюлов в 1908 году прямо заявил, что «на Балканском полуострове, где у нас есть лишь экономические интересы, определяющими для нас были и останутся пожелания, потребности и интересы дружественной и союзной нам Австро-Венгрии». Тем самым Германия фактически благословила рискованную политику, которую стал проводить на Балканах Эренталь. Он встал во главе австро-венгерского внешнеполитического ведомства в момент, когда «возникло редкое стечение обстоятельств, благоприятных для усиления позиций дунайской монархии. С одной стороны, изоляция вынудила Германию в большей степени учитывать интересы союзника, с другой – в лице Эренталя внешнюю политику Вены возглавил человек, который смог этой ситуацией воспользоваться. В отличие от некоторых своих предшественников, он обладал инициативой, решительностью и ясным представлением о положении Австро-Венгрии в международной политике»[99].

Тридцать лет Босния и Герцеговина была фактически частью монархии Габсбургов, оставаясь номинально частью Османской империи. О последней в этой провинции напоминало немногое – разве что флаги с полумесяцем, которые вывешивались в людных местах в дни мусульманских праздников. Положение территорий, оккупированных Австро-Венгрией в 1878 году, было странным: ни Циспейтания, ни Венгерское королевство не захотели взять Боснию и Герцеговину под свою опеку, опасаясь дальнейшего обострения этнических и религиозных конфликтов – ведь население этой области на 42 % составляли православные сербы, на 21 % – хорваты-католики и на 34 % – босняки, или славяне-мусульмане, чьи предки некогда приняли ислам. Поэтому управление Боснией и Герцеговиной осуществлялось императорским и королевским министерством финансов, глава которого граф Каллаи много сделал для экономического и социального развития отсталой провинции. Относительно спокойной была здесь и политическая обстановка, поскольку габсбургская администрация старалась не противопоставлять друг другу народы, населявшие Боснию.

Аннексия Боснии и Герцеговины, т. е. ее присоединение к монархии не только де-факто, но и де-юре, могла бы, по мнению Эренталя, укрепить позиции Австро-Венгрии в стратегически важной части Балканского полуострова. К немедленным действиям Вену побуждал и тот факт, что в результате переворота, осуществленного младотурками в июле 1908 года, в Османской империи было восстановлено действие конституции и назначены парламентские выборы. Поскольку Босния и Герцеговина формально оставалась частью османского государства, она также получила право послать своих депутатов в турецкий парламент. Это могло привести к ослаблению контроля Австро-Венгрии над провинцией и грозило в будущем непредсказуемыми последствиями. 19 августа на заседании кабинета министров Эренталь заявил, что настал выгодный момент для аннексии Боснии и Герцеговины. По его словам, это можно было сделать, не вызвав серьезных внешнеполитических осложнений. Экспансионистские планы министра иностранных дел были поддержаны начальником генштаба фон Гетцендорфом и другими сторонниками решительных действий. Напротив, наследник престола Франц Фердинанд, еще недавно симпатизировавший и Гетцендорфу, и Эренталю, считал аннексию авантюрой: «Я решительно против подобных демонстраций силы, учитывая неблагополучное состояние наших домашних дел… Я против мобилизации и не думаю, что мы должны приводить войска в повышенную боеготовность».

Старый император колебался. С одной стороны, соблазн окончательно закрепить за монархией некогда завоеванную территорию был велик. С другой, конфронтация с Россией, которая могла стать следствием аннексии, никак не входила в планы Франца Иосифа. Однако Эренталь заявил, что достигнет компромисса с русскими – и действительно, 16 сентября на переговорах в моравском замке Бухлау с министром иностранных дел России Александром Извольским ему удалось добиться от последнего обещания, что Петербург не станет возражать против присоединения Боснии и Герцеговины к Австро-Венгрии. За пять дней до этого свидания заместитель Извольского Николай Чарыков, знавший о планах австрийцев, писал своему начальнику, что «решение Вены в ближайшее время объявить об аннексии Боснии и Герцеговины представляется… окончательным и бесповоротным. [Это] решение… не касается ни наших стратегических, ни экономических интересов». В самом деле, Австро-Венгрия лишь окончательно забирала то, чем фактически владела уже 30 лет. Тем не менее реакция Петербурга на дальнейшие события оказалась бурной – благодаря некоторым обстоятельствам переговоров Эренталя и Извольского.

Александр Петрович Извольский, занимавший пост министра иностранных дел Российской империи в 1906–1910 годах, был человеком со сложным характером. Его преемник Сазонов, в целом относившийся к Извольскому положительно, пишет о нем следующее: «Этот талантливый и в сущности добрый, несмотря на наружное бессердечие, человек имел слабость, которая чрезвычайно усложняла и портила жизнь как ему самому, так и всем его окружающим… Он усматривал во всем, что происходило в области как политической, так и частных отношений, и что могло касаться его хотя бы самым отдаленным образом, признаки личной к себе несправедливости и злого умысла»[100]. К тому же Извольский, видимо, страдал манией величия: он был очень высокого мнения о своих дипломатических способностях. На встрече с Эренталем Извольский заявил, что Россия не станет возражать против аннексии Боснии и Герцеговины, если Австро-Венгрия, в свою очередь, поддержит требование Петербурга изменить статус Босфора и Дарданелл. (Россия уже давно добивалась свободного прохода своего военного флота через проливы.) Эренталь согласился, поскольку резонно полагал, что другие великие державы, в первую очередь Великобритания, не пойдут навстречу пожеланиям русских. Так и случилось: в Лондоне Извольского ждал отказ. Тем временем 6 октября 1908 года Франц Иосиф официально объявил об аннексии. Этот шаг, а также тот факт, что шеф русской дипломатии согласился с экспансионистскими планами Вены, касавшимися земель, на которые претендовала Сербия, вызвал бурю негодования среди славянофильски настроенной русской общественности. Извольский подвергся резкой критике в Государственной Думе, а патриотическая печать обвиняла его чуть ли не в предательстве.