Читать онлайн «Эволюционизм. Том первый: История природы и общая теория эволюции». Страница 553

То, что нервная система не могла прогрессивно эволюционировать без усложнения поведения и биологической работы в целом при поддержке отбора, а не за счет отбора случайных ненаправленных вариаций доказывается помимо всего прочего самим существованием человека, его мозга и трудоспособных рук. Изменение строения костей, суставов, позвонков, рельефа, объема и прикрепления мышц безусловно отражает ход биологической работы, совершавшейся в ряду поколений с помощью опорно-двигательного аппарата.

Защитные приспособления животных и растений суть результаты изменения химии организмов, накопления в процессе биологической работы соединений кальция и других укрепляющих веществ. Конечно, здесь особенно велика роль отбора, который элиминировал оставшиеся беззащитными организмы.

Челюсти, зубы, клыки, когти, бивни, рога, копыта также явно отражают результаты прошлой биологической работы, постоянной тренировки, которая поколение за поколением повышала способности в борьбе за существование их обладателей и вследствие этого поддерживалась отбором, сохраняла постоянство его вектора.

Отрицает Северцов и участие тренировки в образовании клювов у птиц и атрофии зубов. Делается это на том основании, что предки птиц продолжали есть, двигая челюстями (Там же, с. 160). Но вполне понятно, что клевок с точки зрения биологической работы для организмов, способных получать пищу сверху, гораздо эффективнее откусывания и пережевывания. Ударные движения челюстями преобразовали их в клювы, а не мутации, приведшие к утере зубов. Отбор всегда поддерживает результаты конкретной работы, а случайные вариации поддерживаются лишь постольку, поскольку они помогают ее осуществлять.

В 1935 г. немецкий анатом Г. Бекер опубликовал статью с длинным названием «Превращение видов путем переконструирования, переконструирование посредством активного реагирования организмов». В ней он проводил совершенно правильную мысль о том, что для эволюции имеет значение не изменение отдельных признаков, а «изменение всей анатомической конструкции, которое делает животных наново приспособленными» (Цит. по: там же, с. 166).

«Как только нарушается эколого-этологическое равновесие, – писал Бекер, – возникает анатомическая реакция в форме переконструирования… В то время как пассивные мутации случайны и не связаны ни с целью, ни с будущим, активная реакция всегда создает разумные структуры. Превращение организмов есть всегда активный, творческий акт самих организмов… Без активного реагирования нет никакого приспособления, а есть лишь подчинение случаю, хаос, уничтожение» (Там же).

Бекер считал, что смешение активного реагирования с пассивным приспособлением составляет недостаток как ламаркизма, так и дарвинизма, что оба они приписывают активную творческую роль в превращении видов внешнему миру, а не внутренней активности носителей жизни (Там же).

В 1930 г. в Париже вышла книга французского неодарвиниста Эмиля Гийено «Изменчивость и эволюция», которая содержала весьма убедительную критику ламаркистских взглядов и экспериментов. Гийено обвинил ламаркистов в скрытом финализме, замаскированном под детерминизм. (Там же, с. 172).

Прежде всего, Гийено подверг критике представление о коррелятивных связях органов и систем организма как итоге наследования приобретенных признаков. Он пошел дальше Вейсмана в критике возможностей влияния телесных (соматических) изменений на «зародышевую плазму». По его мнению, для того, чтобы некое функциональное изменение в мышце, кости или другой части тела повлияло на другие части, недостаточно даже того, чтобы оно подействовало на зародышевую плазму.

Нужно, чтобы это функциональное изменение в индивидуальной жизни особи было специфическим, т. е. чтобы оно вызвало у потомства то же самое или очень сходное изменение, причем оно должно повлиять на коррелятивные изменения частей во всем развивающемся организме. Гийено отвергал объяснение, что подобные корреляции могут совершаться через нервную или гормональную систему.

По мнению Гийено, нервная система может управлять такими корреляциями только в том случае, если по нервным волокнам передаются влияния, если они образуют в «зародышевой плазме» соответствующие изменения и если эти изменения вызывают у потомков те же изменения, что и у их родителей (Там же, с. 173).

Гормональную гипотезу наследственной передачи приобретенных признаков Гийено также считал несостоятельной на том основании, что эта гипотеза допускает существование гормонов, якобы выделяемых костями, мышцами, суставами и т. д. Между тем количество гормонов со строго определенными формообразовательными функциями весьма невелико (Там же).

Гийено был совершенно прав в своей критике ламаркистских представлений. Однако, как и современные ему ламаркисты, он рассуждал механистическими категориями, которые все еще были в ходу и в генетике его времени, поскольку генетика проявила себя как информационная теория лишь в середине XX века.

Противоречили критические замечания Гийено и теории систем, развитой Л. Берталланфи, который был, как известно, убежденным ламаркистом. Гийено правильно считал, что различия между наследственными и соматическими структурами («зародышевой плазмой» и сомой) являются результатом специализации частей организма и относятся к той же категории явлений, что и различия между конечностью и хвостом, мозгом и печенью и т. д.

Отсюда он делал вывод, что изменения в соматических структурах не могут передаваться в наследственные вследствие различия их функций. Ему казалось совершенно невероятным, что, например, увеличение размеров глаз может существенно повлиять на строение кистей конечностей, а увеличение бицепсов, изменение строения локтевых суставов или глаз, функциональное изменение мозга может отразиться специфическим образом на «зародышевой плазме».

Все это говорит о том, что Гийено в своих представлениях не принимал во внимание принципа целостности, системности работы организма. И тем более он не рассматривал специализацию клеток и частей организма как результат их совместной биологической работы. Поэтому взгляды Гийено были столь же ошибочны, как и взгляды критикуемых им ламаркистов, строивших иллюзии по поводу непосредственной, механически обусловленной передачи приобретенных свойств наследственным структурам.

26.3. Попытки экспериментальных доказательств наследования приобретенных признаков. Эксперименты П. Каммерера

Параллельно с генетическими исследованиями, экспериментально доказывавшими роль мутаций и рекомбинаций генетических структур в наследственной изменчивости организмов, на протяжении всего XX века велись экспериментальные исследования, направленные на доказательство влиянии на наследственную изменчивость признаков, приобретенных организмами в процессах их индивидуального развития.

Наиболее характерной чертой этих экспериментов являлось то обстоятельство, что создаваемая в них измененная экспериментальная среда не побуждала используемые в экспериментах группы организмов к активному изменению форм биологической работы. Изучались лишь влияния измененной среды или отдельных воздействий на определенные органы. Как правило, такие эксперименты по своей методологии ненамного отличались от экспериментов Вейсмана по отрезанию хвостов мышам с целью проверить влияние этой операции на наследственное воспроизведение хвостов. Отвечая Вейсману на подобную постановку экспериментов, немецкий биолог-эволюционист В. Гааке в книге «Формообразование и наследственность», изданной в Лейпциге в 1893 г., писал:

«Где мы встречаем какой-либо орган, который в силу его активной деятельности имеет значение для организма, мы имеем дело с приобретением, которое укрепилось наследственностью в течение поколений и сохраняется и совершенствуется продолжающимся употреблением… Я прекрасно понимаю, что многие естествоиспытатели потребуют экспериментального доказательства, такого утверждения. Я отвечу, что весь мир организмов является результатом поставленного природой громадного эксперимента, относящегося к наследственности. Требование к природе, чтобы она ставила свои эксперименты так, чтобы их можно было попросту повторить сомневающимся кабинетным ученым, как мне кажется, выходит за пределы разумного… Для чего природе понадобились, вероятно, миллионы лет, то во Фрейбургском зоологическом институте надеются выполнить во время директорства одного-единственного профессора-преформиста, и так как это не удается, то просто отрицают наследование приобретенных свойств» (Цит. по: Бляхер Л.Я. Проблема наследования приобретенных признаков (история априорных и эмпирических попыток ее решения) – М.: Наука, 1971 – 274 с.).

Любопытно, что Гааке, критикуя взгляды и подход к экспериментам фрейбургского профессора, т. е. А. Вейсмана, характеризует его как преформиста, т. е. сторонника явно устаревших и преодоленных наукой взглядов на развитие организмов. Основанием для такой характеристики явилась вейсмановская теория зародышевой плазмы, которая рассматривала эту «плазму» как источник заранее предопределенных, т. е. преформированных наследственных изменений.