Читать онлайн «Эволюционизм. Том первый: История природы и общая теория эволюции». Страница 552

Однако в понимании этих условий он оставался на уровне трансформизма Этьена Жоффруа де Сент-Илера, не поднявшись даже до уровня эволюционизма Ламарка. Он предполагал видопреобразовательные изменения «зародышевой плазмы», т. е. по современной терминологии – генома, под прямым действием только внешних обстоятельств.

Категорически отрицая всякую возможность влияния на наследственность внутренних обстоятельств развития организмов, он не мог понять, что преобразование наследственной основы существования вида не может измениться, если под давлением вешних обстоятельств не изменится характер и содержание биологической работы, осуществляемой видами применительно к этим обстоятельствам. Вид скорее вымрет, чем изменится, если его приспособления не были ранее предадаптированы к изменению форм биологической работы и если отбор не поддержал активное употребление новых форм. Наследственная субстанция будет в любых условиях сохранять присущий ей консерватизм. При этом сначала вымрут наименее приспособленные к изменившимся условиям, затем произойдет массовая гибель среднеприспособленных, и, наконец, отбор уберет и наиболее приспособленных.

Ибо для того, чтобы изменить свою наследственность, необходимо прежде всего измениться самим. И Весйман, и последующие неодарвинисты, приписывая отбору всемогущество, подобное Богу, были очень далеки от понимания того, что отбор есть в сущности своей слепая сила, а «зрячесть», могущество и творческую способность ему придает работа, осуществляемая организмами в борьбе за существование и оптимизацию жизнедеятельности.

В разгоревшейся дискуссии по поводу наследования или ненаследования приобретенных признаков приняли участие не только Г. Спенсер и А. Вейсман. Постепенно в нее втянулись очень многие крупные ученые, так что дискуссия перешагнула рамки XIX века и продолжалась еще с большим ожесточением в XX столетии.

Значительную поддержку для укрепления позиций Вейсмана в международном научном сообществе оказал переход на эти позиции Альфреда Уоллеса, почитаемого во всем научном мире как соавтора Дарвина по созданию основ классического дарвинизма. Уоллеса, как и Дарвина под градом возражений оппонентов постоянно терзали сомнения по поводу истинности и полноты предложенной ими модели эволюции. Источником этих сомнений был вопрос о способности отбора, действующего на случайные вариации признаков, накапливать изменения, достаточные для преобразования видов.

Этот вопрос имел еще и другую сторону, в которую его повертывали критики и оппоненты: каковы причины тех изменений, которые становятся объектом действия отбора и поставляют тем самым материал для эволюции? Когда Дарвин в 1868 г. попытался ответить на этот вопрос гипотезой пангенезиса, Уоллес первоначально успокоился, сочтя это ламаркодарвинистское решение вопроса удовлетворительным.

«Для меня было истинным утешением, – признавался он, – иметь приемлемое объяснение трудности, которая всегда маячила передо мной» (Цит. по: там же, с. 122). Но вскоре на гипотезу пангенезиса набросились оппоненты, да и сам Дарвин не защищал ее с тем упорством, с которым он сражался за признание теории отбора.

Решение вопроса снова повисло в воздухе. И тут явился Вейсман, ярый дарвинист, да еще и выступивший как освободитель и избавитель дарвинизма от всех ламаркистских наслоений. Фактически он предлагал возврат к первоначальному варианту теории естественного отбора, выдвинутой Дарвином и Уоллесом в конце 1850-х годов, от которого пришлось отказаться под давлением оппонентов, дополнив его элементами ламарковских обхяснений. Уоллесу не могло не показаться, что теперь, уже после смерти Дарвина, пришло избавление от всех мучивших его кошмаров, связанных с именами оппонентов – Майварта, Бронна, Дженкина и других.

Уоллес воспринял концепцию Вейсмана как очищение дарвинизма от чуждых ему идей и новое доказательство его правоты и убедительной силы. «Наиболее замечательный шаг вперед, – с ликованием возвещал он, – сделан, как я считаю, вейсмановской теорией непрерывности зародышевой плазмы и выводом из нее, что приобретенные модификации никогда не наследуются» (Цит. по: там же, с. 122). Отныне и для последующих поколений неодарвинизм выглядел как очищенный от ламаркизма дарвинизм. Такое убеждение Уоллес постарался подкрепить в книге «Дарвинизм», вышедшей в 1889 г.

Казалось, с возникновением неодарвинизма дарвинизм обрел второе дыхание и наступающий XX век сразу станет в эволюционной биологии веком гегемонии неодарвинизма. Однако с началом XX века начавшееся развитие «классической» генетики привело к полному разочарованию и в дарвинизме, и в ламаркизме. Открытие феномена мутаций создало иллюзию возможности мгновенного преобразования видов посредством мутационных скачков без всякого участия отбора и наследования приобретенных признаков. Эта иллюзия стала рассеиваться лишь в 1920-е годы и сразу же возобновились с прежней воинственностью дискуссии неодарвинистов и неоламаркистов. Явное преимущество в этих спорах теперь принадлежало неодарвинистам, которые опирались на факты экспериментальной генетики и последовательно вытесняли неоламаркистов вместе с ламаркодарвинистами на периферию магистральных путей развития эволюционной биологии.

Попытки неоламаркистов взять реванш путем постановки экспериментов, доказывающих наследование приобретенных признаков, регулярно опровергались и даже осмеивались. Экспериментаторы с той и с другой стороны оказались в неравном положении. Если для экспериментов «классической» генетики требовались лишь комнаты с дрозофилами и вопросы эволюции решались в пробирках, то от экспериментаторов, попытавшихся доказать влияние адаптивной активности на наследственную адаптацию требовались многолетние усилия, чрезвычайно трудоемкие и дорогостоящие опыты на неопределенном ряде поколений при почти полной невозможности убедительно продемонстрировать значимость полученных результатов.

К сожалению, в многочисленных дискуссиях, которые велись вокруг проблемы наследования приобретенных признаков с 1920-х годов, было высказано очень мало нового. Авторы статей и книг или повторяли в разных вариациях аргументы Спенсера и Вейсмана, или обсуждали достоверность выводов ламаркистских экспериментов, или осыпали друг друга упреками в неверном понимании основ эволюции.

Приведем некоторые аргументы с обеих сторон, которые, по нашему мнению, заслуживают внимания и обладают оригинальностью. В середине 1920-х годов неоламаркистские экспериментаторы П. Каммерер и Б. Дюркен на основании своего многолетнего опыта пришли к выводу, что нормально присущие организмам старые, укоренившиеся свойства не могут влиять на половые клетки и лишь вновь приобретенные, еще активные, выведенные из равновесия свойства способны к такому влиянию (Там же, с. 131).

В начале 1930-х годов Н.И. Вавилов возражал практикам сельского хозяйства, убежденным в том, что их опыт показывает зависимость образования новых пород и сортов не только от искусственного отбора, но и от наследования приобретенных изменений. «От бесспорного положения о важности агротехники, кормления, условий развития организмов огромная дистанция до смешения наследственной и ненаследственной изменчивости и возврата к идеям Ламарка. Среда и условия являются могучим фактором отбора» (Цит. по: там же, с. 155).

В это же время один из основателей эволюционной морфологии и теории прогресса в эволюционной биологии Алексей Северцов выдвинул против ламарковской теории упражнения-неупражнения органов весьма веский аргумент, позднее развитый другим выдающимся российским эволюционистом Иваном Шмальгаузеном.

А.Н. Северцов заметил, что при упражнении мышц их увеличение в размерах и усиление происходит за счет утолщения мышечных волокон, а не посредством увеличения количества этих волокон. Отсюда он сделал вывод, что увеличением объема мышечной ткани в онтогенезе неверно объяснять увеличение в филогенезе числа волокон в мышечных пучках, а тем более – увеличение количества пучков или сегментально расположенных мышц (Там же, с. 159).

Точно так же невозможно, согласно Северцову, объяснить унаследованием результатов упражнения органов увеличение желез, усиление их функций, прогрессивную эволюцию органов чувств и нервной системы, образование пассивных защитных приспособлений (панцирей, чешуй животных, шипов растений), а также активных орудий нападения (клыков, когтей, бивней и т. д.). (Там же).

Северцов явно не учитывал гормональных изменений, которые происходят в большом числе поколений при изменении форм биологической работы и соответствующем преобразовании мобилизационных структур, направляющих эту работу и находящихся в обратной зависимости от нее. Массовые изменения химии организмов, их гормонального наполнения являются эмпирически определенным фактом.