Читать онлайн «Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории». Страница 210

По сравнению с тогдашними условиями существования высших классов и с нынешними условиями жизни промышленных масс в первые десятилетия промышленной революции уровень жизни фабричных рабочих был ужасающе низок. Рабочий день был длинным, санитарные условия отвратительными. Способность людей к работе расходовалась очень быстро. Однако факт остается фактом: для избыточного населения, которое в результате огораживания было доведено до ужасной нищеты и для которого буквально не оставалось места в структуре существовавшей системы производства, работа на фабриках была спасением. Эти люди скапливались на заводах не с целью повысить свой уровень жизни.

Идеология laissez faire и ее следствие промышленная революция разрушили идеологические и институциональные барьеры на пути к прогрессу и благополучию. Они уничтожили общественный порядок, при котором постоянно увеличивающееся число людей было обречено на жалкую нужду и лишения. В прежние времена обрабатывающие ремесла почти исключительно обслуживали потребности состоятельных слоев населения. Их расширение было ограничено количеством предметов роскоши, которые могли себе позволить имущие слои населения. Те, кто не был занят в производстве предметов первой необходимости, могли заработать себе на жизнь постольку, поскольку высшие классы были расположены использовать их навыки и услуги. Но теперь начали действовать другие принципы. Фабричная система знаменовала собой новые принципы торговли и производства. Ее отличительной чертой было то, что производство было направлено не только на потребление немногочисленных богачей, но и на потребление тех, кто до сих пор играл незначительную роль в качестве потребителей. Целью фабричной системы были дешевые вещи для многих. Классической фабрикой начала эпохи промышленной революции была хлопкопрядильная фабрика. Производимые ею хлопчатобумажные товары не входили в круг спроса состоятельных людей. Последние предпочитали шелк, лен и батист. Когда же фабрики со своими методами массового производства с помощью машин с механическим приводом вторглись в новую отрасль производства, они начали с выпуска дешевых товаров для широких масс. Фабрики обратились к производству более изысканных и потому более дорогих товаров лишь на более поздних стадиях, после того, как беспрецедентное повышение уровня жизни масс, причиной которого они стали, сделало прибыльным применение методов массового производства и к этим более хорошим вещам. Поэтому, например, обувь фабричного изготовления долгие годы покупалась только пролетариями, в то время как более состоятельные потребители продолжали оставаться постоянными клиентами сапожников, работающих по индивидуальным заказам. Активно обсуждавшиеся предприятия с потогонной системой производили одежду не для богатых, а для людей с более скромными возможностями. Модники обоих полов предпочитали и до сих пор предпочитают платья и костюмы, пошитые по индивидуальным заказам.

Самое главное в промышленной революции состоит в том, что она открыла эпоху массового производства для удовлетворения потребностей народных масс. Наемные работники перестали быть людьми, работавшими только ради благополучия других людей. Они сами стали основными потребителями продукции, производимой их фабриками. Большой бизнес зависит от потребления широких масс. В сегодняшней Америке нет ни одной отрасли большого бизнеса, не старающейся угодить потребностям народных масс. Сам принцип капиталистического предпринимательства состоит в том, чтобы обеспечивать нужды рядового человека. В роли потребителя рядовой человек является властелином, чьи покупки или воздержание от покупок определяют судьбу предпринимательского начинания. В рыночной экономике не существует иных средств приобретения или сохранения богатства помимо снабжения широких народных масс теми товарами, на которые они предъявляют спрос; причем делать это следует наилучшим образом и по минимальным ценам.

Ослепленные предвзятостью, многие историки и писатели вообще оказались не способны осознать этот факт. Они видели лишь то, что наемные рабочие трудились ради чужой выгоды. Они никогда не поднимали вопроса о том, кто является этими другими людьми.

Мистер и миссис Хэммонды рассказывают нам о том, что рабочие в 1760 г. были более счастливы, чем в 1830 г.[Hammond J.L. and Hammond B. Loc. cit.] Это заявление представляет собой произвольную субъективную оценку. Не существует способов сравнения и измерения счастья разных людей и одних и тех же людей в разное время. Мы можем согласиться ради поддержания дискуссии с тем, что индивид, родившийся в 1740 г., был более счастлив в 1760 г., чем в 1830 г. Но давайте не будем забывать, что в 1770 г. (согласно оценке Артура Янга) в Англии было 8,5 млн жителей, а в 1831 г. (по переписи) эта цифра достигла 16 млн[Dietz F.C. An Economic History of England. New York, 1942. P. 279 and 392.]. Этот скачок был обусловлен главным образом промышленной революцией. По отношению к этим дополнительным англичанам утверждение выдающихся историков может быть одобрено только теми, кто разделяет меланхолию стихов Софокла: Конечно, лучше вовсе не рождаться, но если уж увидишь жизни свет, вернуться поскорей, откуда вышел (перевод В.С. Автономова).

Первые промышленники по большей части происходили из тех же социальных слоев, что и рабочие. Они жили очень скромно, тратили на себя только часть своих доходов, а остальное вкладывали обратно в дело. Но когда предприниматели разбогатели, сыновья удачливых дельцов стали проникать в круги правящего класса. Высокородные джентльмены завидовали богатству парвеню и негодовали по поводу их сочувствия реформистскому движению. Они отвечали ударом на удар, расследуя материальные и нравственные условия жизни фабричных рабочих и вводя в действие фабричное законодательство.

История капитализма в Великобритании, так же как и во всех остальных странах, является летописью непрерывной тенденции повышения уровня жизни наемных работников. Эта эволюция совпала по времени с развитием прорабочего законодательства и распространением профсоюзного движения, с одной стороны, и с увеличением предельной производительности труда с другой. Экономисты утверждают, что улучшение материальных условий жизни рабочих происходит благодаря увеличению инвестированного капитала на душу населения и технологическим достижениям, которые вызываются этим. Когда трудовое законодательство и профсоюзное давление не превышало пределов того, что рабочие получили бы и без них в качестве необходимого следствия опережающего накопления капитала по сравнению с ростом населения, они были излишними. Когда же они превосходили эти пределы, они наносили ущерб интересам народных масс. Они задерживали накопление капитала и тем самым замедляли тенденцию роста предельной производительности труда и ставок заработной платы. Они предоставляли привилегии одним группам наемных рабочих в ущерб другим группам. Они создали массовую безработицу и уменьшили количество продуктов, доступных рабочим как потребителям.

Апологеты государственного вмешательства в экономику и профсоюзного движения приписывают все улучшения условий существования рабочих деятельности государства и профсоюзов. Мол, если бы не они, то сегодня уровень жизни рабочих был бы не выше, чем в первые годы фабричной системы.

Очевидно, что этот спор невозможно разрешить, апеллируя к историческому опыту. Относительно установления фактов между этими двумя группами разногласий не существует. Антагонизм возникает по поводу интерпретации событий, а интерпретация может направляться только избранной теорией. Эпистемологические и логические соображения, определяющие правильность и неправильность теории, логически и по времени предшествуют толкованию соответствующих исторических проблем. Исторические факты как таковые не доказывают, не опровергают ни одну теорию. Они сами нуждаются в интерпретации в свете теоретического понимания.

Большинство авторов, писавших историю условий труда при капитализме, не имели представления об экономике и гордились своим невежеством. Однако их презрение к здравым экономическим рассуждениям не означало, что они подходили к теме своих исследований без предвзятости и не были привержены никакой теории. Они руководствовались распространенными заблуждениями, касающимися всемогущества государства и якобы благотворного влияния профсоюзного движения. Вне всяких сомнений, Веббы, так же, как Луйо Брентано и огромное множество менее значительных авторов, с самого начала своих исследований были преисполнены фанатической неприязни к рыночной экономике и восторженного одобрения доктрин социализма и интервенционизма. Безусловно, они были честны и искренни в своих убеждениях и не щадили усилий. Чистота их намерений и искренность могут оправдать их как людей, но они не реабилитируют их как историков. Какими бы чистыми ни были намерения историков, использование ложных доктрин непростительно. Первейшая задача историка состоит в том, чтобы с величайшей тщательностью проверить все теории, к помощи которых он прибегает при исследовании своей темы. Если он пренебрегает этим и наивно поддерживает искаженные и путаные представления общественного мнения, то он не историк, а апологет и пропагандист.