Читать онлайн «Поля крови. Религия и история насилия». Страница 91

В тот вечер Картер позвонил шаху из Кэмп-Дэвида, заверил в своей поддержке. Белый дом сожалел о жертвах, но подтвердил свои особые отношения с Ираном. Свобода и независимость, за которые сражались американские революционеры, явно были не для всех. В первые три ночи Мухаррама некоторые надевали белые одежды мучеников и ходили по улицам, нарушая комендантский час. Другие выкрикивали с крыш лозунги против шаха. В одни только эти дни, по оценкам Би-би-си, иранской армией и полицией было убито около 700 человек{1499}. Однако в ответ не вспыхнуло стихийное насилие. 9 сентября шесть часов длилась гигантская процессия. Люди спокойно шли по четыре человека в ряд. В разное время в ней участвовало от 300 000 до 1,5 млн человек. Еще два миллиона прошли маршем в день Ашуры. Они несли зеленые, красные и черные флаги, символизирующие ислам, мученичество и шиизм{1500}.

Через месяц все было кончено. Шах и королевская семья бежали в Египет, а 1 февраля 1979 г. в Тегеран вернулся Хомейни. Его возвращение стало одним из тех событий, которые, подобно взятию Бастилии, казалось, изменили мир. Убежденные либеральные секуляристы считали это кошмаром и торжеством безрассудства над разумом, однако для многих мусульман (не только шиитов, но и суннитов) блеснул луч надежды. Когда Хомейни ехал по улицам Тегерана, толпы его приветствовали, словно «скрытого имама». Возникало ощущение новой эпохи. Таха Хеджази написал стихотворение, исполненное глубокой надежды на правосудие, в котором шах и международное сообщество отказывали народу:

Хомейни любил цитировать хадис, в котором Пророк объявил после битвы, что возвращается от малого джихада к «большому джихаду», то есть осуществлению в обществе подлинно исламских ценностей, – борьбе гораздо более сложной, чем политическая. Взирая на экстатические толпы, он не мог не чувствовать, сколь многие сложности сулит ему этот новый джихад…

И сложности не заставили себя ждать. Почти сразу стала распадаться хрупкая коалиция марксистов, либералов и религиозных деятелей. Новая Конституция столкнулась с оппозицией, в 1980 г. были разоблачены четыре независимых друг от друга заговора против режима, а на улицах регулярно происходили столкновения между военизированными группировками секуляристов и революционной стражей Хомейни. Начался террор, чем-то напоминающий последствия революций во Франции и России: революционные советы, неподконтрольные властям, казнили сотни людей за «неисламское поведение». И новый удар: 22 сентября 1980 г. иракская армия Саддама Хусейна вторглась на юго-запад Ирана. В эти нелегкие дни Хомейни улыбнулась удача. 4 ноября 1979 г. 3000 иранских студентов ворвались в американское посольство в Тегеране и захватили в плен 90 человек. Неясно, знал ли Хомейни об этих планах заранее, но все ожидали, что он сразу освободит заложников. Однако вернуться в Америку разрешили только женщинам и охране. Остальные 52 дипломата получили эту возможность лишь через 444 дня. На Западе эта неприятная история стала восприниматься как знак исламского радикализма.

А ведь для Хомейни дело здесь было не в исламе, а в политических соображениях. Он предвидел, что борьба против «великого шайтана» сплотит вокруг него иранцев в трудный час. Он объяснял своему министру Банисадру:

Здесь множество плюсов. Американцы не хотят, чтобы у нас установилась Исламская Республика. Мы удерживаем заложников, заканчиваем наши внутренние дела – и тогда только отпускаем их. Это объединило народ. А наши враги не отважатся действовать против нас. Значит, можно будет спокойно провести голосование по Конституции, президентские и парламентские выборы. Когда закончим со всем этим, отпустим и заложников{1502}.

Как только в заложниках отпала необходимость, их освободили. Произошло это 20 января 1981 г., в день инаугурации нового американского президента Рональда Рейгана и, соответственно, отставки его «сатанинского» предшественника Джимми Картера. Без сомнения, захват заложников противоречил идеалам исламской революции и повредил ее репутации. Многие иранцы были этим недовольны, хотя и осознавали символическое значение такой акции. Национальные посольства считаются суверенными территориями. Поэтому некоторые считали, что американских граждан надо держать в посольстве (как и сами иранцы десятилетиями ощущали себя плененными в собственной стране – с молчаливого согласия Соединенных Штатов). Однако желание отомстить взяло верх, и жестокое обращение с заложниками стало нарушением основных принципов всех религиозных традиций, в том числе исламской. Что же выгадал режим этими действиями? Определенная степень стабильности была достигнута. Но за нее пришлось расплачиваться еще многие годы отношением западного мира.

Великий гений шиизма состоит в его интуитивном прозрении, что невозможно полностью воплотить религиозные идеалы в политической сфере, неизбежно связанной с насилием. Ашока осознал это еще раньше, чем шиитские имамы, когда начал проповедовать сострадание, но оказался не в состоянии распустить армию. В лучшем случае верующие могут лишь свидетельствовать об этих ценностях (как делал Хомейни, когда обличал режим Пехлеви в 1960-е гг.) или предложить альтернативу, которая бросит вызов государственному насилию (или смягчит его). Однако, как мы уже неоднократно видели, даже самым гуманным традициям не удается воплотить эти идеалы, если лидеры этих движений идут на компромисс с государственными идеологиями, которые неизменно опираются на силу. Хомейни верил, что революция была бунтом против рационального прагматизма современного мира. Цель его учения о велаят-е факих состояла в том, чтобы институционализировать шиитские ценности: главный «законовед» (факих) и улема из Совета Стражей смогут налагать вето на любой закон, нарушающий принципы исламской справедливости{1503}. Однако на практике Хомейни снова и снова приходилось упрекать «стражей» за использование власти в корыстных интересах. Да и сам он цинично придерживался «реальной политики» в истории с захватом заложников.

Мы уже видели, что революции могут развиваться долгое время. Подобно Французской революции, Иранская революция прошла немалый путь, который еще не закончен.

Как и во Франции, были опасения, что режим уничтожат сильные внешние враги. Летом 1983 г. иракцы применили против иранских войск горчичный газ, а в следующем году – нервно-паралитический{1504}. Хомейни был убежден, что Америка собирается свергнуть его, как свергла Мосаддыка в 1953 г. Между тем, поскольку Иран был в контрах с Западом, ему не хватало важного оборудования, запасных частей и технических консультаций; инфляция оставалась высокой, а к 1982 г. уровень безработицы составил 30 % от общего населения и 50 % городского населения{1505}. Беднякам, права которых отстаивал Хомейни, при революционном режиме жилось немногим лучше, чем раньше. Впрочем, западные наблюдатели признавали, что, несмотря на растущее недовольство со стороны прозападных иранцев, Хомейни не утратил любви к народу. Ему были дороги и толпы на базарах, и студенты медресе, и скромные улема, и бедняки{1506}. Эти люди, до которых не было дела шаху с его программой модернизации, все еще мыслили и разговаривали на традиционном религиозном языке, попросту непонятном многим европейцам. Ведь это был язык прежних эпох.

После Иранской революции один американский чиновник в отчаянии воскликнул: «Кто же относился к религии серьезно?!»{1507} Со времен Просвещения повелось считать, что революции случаются, когда секулярность достигает зрелости и обретает достаточно сил, чтобы возвестить о своей независимости от веры{1508}. Сама идея, что народ восстанет и установит религиозное государство, никак не вязалась с традиционными стереотипами; на Западе многие видели тут лишь дикость и атавизм. И не желали замечать, что своекорыстной политической и экономической политикой, которая причиняла вред иранскому народу, западные правительства сами взрастили новый вид религии. Они были слепы к проблемам постколониального государства и изъянам модернизации, которая навязывается извне, а не возникает в результате естественных процессов{1509}. Осуждая же новую теократию, не замечали интересный парадокс: западный идеал свободы воспламенил мечты иранцев и вдохновил на борьбу за основные свободы, но западный секулярный идеал в их глазах оставался безнадежно скомпрометированным своекорыстием и жестокостью, с которыми он внедрялся. Соединенные Штаты уверяли, что Бог поручил им миссию распространять свободу по всему миру. Однако эта свобода явно не включала иранцев. «Мы не ожидали, что Картер будет защищать шаха. Ведь он же верующий человек и сам говорил о необходимости отстаивать права человека, – объяснял аятолла в интервью после революции. – Как Картер, верующий христианин, может защищать шаха?»{1510} Это удивление показывает, сколь странной была для людей, воспитанных в досовременном ключе, концепция религии как сугубо частного дела.