Читать онлайн «Поля крови. Религия и история насилия». Страница 90

Столетиями Латинская Америка была полна насилия. Мы говорим о насилии, к которому со времен колониального периода прибегало привилегированное меньшинство, чтобы эксплуатировать подавляющее большинство населения. Мы говорим о насилии голода, беспомощности и бедности… незаконного, но существующего рабства, а также социальной, интеллектуальной и экономической дискриминации{1480}.

Они убеждали: поскольку страны экономически взаимозависимы, Северная Америка может комфортно жить лишь за счет того, что другие люди (например, в бразильских трущобах) влачат нищенское существование. Американцы покупают товары по бросовым ценам, ибо производство этих товаров связано с эксплуатацией{1481}.

Однако и в Соединенных Штатах религия обрела революционное звучание. Впервые за всю историю ХХ в. она воспротивилась политике американского правительства{1482}. Если президенты Джон Кеннеди и Линдон Джонсон старались держать религию подальше от политики, либеральные католики, протестанты и иудеи вели кампании от имени своей веры против структурного и военного насилия Соединенных Штатов. Подобно шиитским мусульманам Ирана, они выходили на улицы. Они возвышали голос против войны во Вьетнаме. Они присоединялись к Мартину Лютеру Кингу и его движению за гражданские права, которое боролось с расовой дискриминацией у них на родине. В 1962 г. Национальный совет церквей призвал Кеннеди к «решительным усилиям по борьбе с бедностью, и на родине, и за рубежом»{1483}.

На Западе Хомейни часто считают подстрекателем к беспорядкам. А ведь он не призывал к насилию. Люди, выходившие с протестом на улицы, были безоружными, и их гибель обличала жестокость шахского секулярного режима. Убийство Мартина Лютера Кинга, который говорил, что ненасильственная реакция на обиды «абсолютно необходима для нашего выживания… и является ключом к проблемам нашего мира»{1484}, также выявило скрытое насилие американского общества. Кинг согласился бы с призывом Хомейни ко всеобщей справедливости. Он плохо относился к печально закончившейся колониальной операции, проведенной Кеннеди в Заливе Свиней (1961 г.), и, хотя Джонсон дал афроамериканцам больше, чем предыдущие президенты, Кинг отказывался поддержать войну во Вьетнаме. Однако в конце 1970-х гг., когда началась Иранская революция, настроения на Западе изменились. В 1978 г. папой (Иоанном Павлом II) стал консервативный краковский епископ Кароль Войтыла, заклятый противник теологии освобождения. В американской религиозной жизни громко заявило о себе фундаменталистское «Моральное большинство», а демократический президент Джимми Картер, глубоко верующий христианин и сторонник прав человека, поддерживал диктатуру шаха.

В 1970-е гг. Западу казалось, будто Иран процветает. Однако государство богатело за счет нации. Миллионы людей оставались без работы, местную торговлю разрушил приток иностранных товаров, росла ненависть к заезжим американцам{1485}. После изгнания Хомейни шах стал еще авторитарнее и энергичнее проводить секуляризацию. Он отбирал вакафы и устанавливал жесткий бюрократический контроль над медресе{1486}. Когда аятолла Риза Саиди обличил режим, его запытали до смерти, и тысячи демонстрантов вышли на улицы Кума{1487}. Революционное пламя среди молодых вестернизированных иранцев поддерживал Али Шариати (1933–1977), учившийся в Сорбонне{1488}. Он говорил, что если они будут слишком сильно подстраиваться под западные идеалы и оставят шиитское учение, то потеряют себя. Пример Али и Хусейна вдохновлял мусульман подниматься и давать отпор несправедливости, принуждению и тирании. Шариати посадили в тюрьму и пытали, потом выслали из страны, а его скорая смерть почти наверняка была делом рук агентов САВАК. В 1971 г. в Наджафе Хомейни опубликовал аргументы в пользу исламского правительства: править государством должны улема. Его доктрина велаят-е факих («правление [мусульманского] законоведа»), казалось, бросала вызов всей западной современности и шокировала даже многих шиитов: столетиями клирики отказывались занимать официальные должности, ибо в отсутствие «скрытого имама» любая власть испорчена. Однако идеи Хомейни были созвучны воззрению тех интеллектуалов третьего мира, которые говорили нет мировому структурному насилию. Хомейни был несгибаемо убежден, что ислам – «религия людей воинствующих, которые преданы вере и справедливости. Это религия тех, кто жаждет свободы и независимости. Это школа тех, кто борется с империализмом»{1489}.

В тот момент никто, даже Хомейни, не верил, что можно свергнуть шаха. Однако события развивались быстрее, чем он ожидал. В ноябре 1977 г. в Ираке был убит его сын Мостафа (опять же, скорее всего, агентами САВАК){1490}, и шах запретил траурные церемонии. Это сделало еще более тесными ассоциации между Хомейни и шиитскими имамами, ибо его сын, подобно Хусейну, был убит нечестивым правителем. Шах же вновь сравнивался с Язидом. В этот самый момент далеко не лучшую роль избрал для себя американский президент Джимми Картер. В ноябре 1977 г., когда Иран еще оплакивал Мостафу Хомейни, шах посетил Вашингтон, и Картер прочувствованно говорил об «особых отношениях» между Соединенными Штатами и Ираном, «островком стабильности в неспокойном уголке мира»{1491}. Тем самым в драме Кербелы он как бы отождествился с шайтаном, «искусителем», который соблазняет шаха идти за Соединенными Штатами в ущерб собственному народу.

Революция началась 8 января 1978 г., когда полуофициальная газета «Эттелаат» опубликовала материал с недостойными нападками на Хомейни{1492}. На следующий день 4000 безоружных студентов в Куме потребовали введения Конституции 1906 г., а также свободы слова, освобождения политзаключенных и возвращения Хомейни. Все время иранцы показывали, что глубоко усвоили современный этос: требовали независимости, свободы и конституционного правления, в котором им постоянно отказывало и секулярное правительство шаха, и международное сообщество. Семьдесят из этих студентов были убиты. Но такой расправой режим перешел черту. К тому же наметилась тенденция: через сорок дней после кумской резни толпы собрались для традиционного плача по погибшим – и снова некоторых застрелили. Еще спустя сорок дней прошли собрания в память о новых мучениках. Марксисты, секуляристы и либералы, выступавшие против шаха, но знавшие, что не имеют поддержки в народе, объединились с религиозно мыслящими революционерами. Однако жестокого бунта не было. Нападали на кинотеатры, банки и винные магазины – символы «великого шайтана», а не на людей{1493}. К этому моменту тюрьмы были полны политзаключенных, а растущее число жертв показало миру, что секулярный режим шаха, расхваленный на Западе в качестве мирного и прогрессивного, убивает собственный народ.

Революция стала событием не только политическим, но и религиозным. Демонстранты, убежденные, что в своей борьбе с угнетателями следуют Хусейну, выходили с плакатами: «Всюду Кербела, и каждый день – Ашура»{1494}. Для них революция была очищением и преображением. Они словно избавлялись от разлагающего душу яда и обретали самих себя{1495}. Многие жили с ощущением, что сам Хусейн ведет их и что Хомейни, подобно «скрытому имаму», направляет их издалека{1496}. В последнюю ночь Рамадана, 4 сентября, огромные толпы простерлись на улицах в молитве, но – важный поворотный момент – на сей раз войска не стреляли. Более того, к протестам стали присоединяться и средние классы, выходя на улицы с плакатами «Независимость, свобода и исламское правительство!»{1497}. В шесть часов утра 8 сентября было введено военное положение, но 20 000 демонстрантов, уже собравшиеся на площади Жале, не знали этого. И когда они отказались разойтись, солдаты открыли огонь. По-видимому, в тот день полегло около 900 человек{1498}.

В тот вечер Картер позвонил шаху из Кэмп-Дэвида, заверил в своей поддержке. Белый дом сожалел о жертвах, но подтвердил свои особые отношения с Ираном. Свобода и независимость, за которые сражались американские революционеры, явно были не для всех. В первые три ночи Мухаррама некоторые надевали белые одежды мучеников и ходили по улицам, нарушая комендантский час. Другие выкрикивали с крыш лозунги против шаха. В одни только эти дни, по оценкам Би-би-си, иранской армией и полицией было убито около 700 человек{1499}. Однако в ответ не вспыхнуло стихийное насилие. 9 сентября шесть часов длилась гигантская процессия. Люди спокойно шли по четыре человека в ряд. В разное время в ней участвовало от 300 000 до 1,5 млн человек. Еще два миллиона прошли маршем в день Ашуры. Они несли зеленые, красные и черные флаги, символизирующие ислам, мученичество и шиизм{1500}.