Читать онлайн «Поля крови. Религия и история насилия». Страница 86

Опять-таки религии можно лишить государство, но не народ. Армейские офицеры желали секуляризации, но в результате становились правителями благочестивых подданных, которые считали секуляризованный ислам нелепицей{1429}. Обладая широкими возможностями, эти правители объявили войну религиозному истеблишменту. На манер французских революционеров Мухаммад Али ограничил клириков прежде всего в средствах: лишил налоговых льгот и неотчуждаемого имущества (вакуф), служившего для них основным источником дохода, а также малейших намеков на власть{1430}. Этот жестокий натиск навсегда испортил в глазах египетских улема «имидж» современности, они были напуганы и оттого становились реакционными. Потом Насер дал задний ход и превратил улема в государственных чиновников. Столетиями они благодаря своим знаниям не только помогали народу разобраться в хитросплетениях исламского права, но и защищали народ от системного насилия государства. А теперь народ стал презирать их за холуйство. Так люди лишились ответственных и опытных религиозных авторитетов, понимающих многогранность исламской традиции. Пустоту заполнили самозваные религиозные вожди и радикалы, последствия чего зачастую были ужасными{1431}.

Символом секулярного насилия в мусульманском мире стал Мустафа Кемаль Ататюрк (1881–1938), первый президент Турецкой Республики. После Первой мировой войны ему удалось не пустить англичан и французов в Анатолию, сердце Османской империи, поэтому Турция избежала колонизации. Поскольку Ататюрк желал лишить ислам всякого юридического, политического и экономического влияния, на Западе им часто восхищаются как просвещенным мусульманским лидером{1432}. А ведь это был диктатор, ненавидевший ислам и называвший его «окаменелым трупом»{1433}. Со свойственной ему жесткостью он запрещал суфийские ордена, захватывал их имущество, закрывал медресе и присваивал вакуф. Более того, он отменил закон шариата, заменив его юридическим кодексом, который был во многом заимствован у Швейцарии и не имел смысла для большей части населения{1434}. Наконец, в 1925 г. Ататюрк упразднил халифат. В политическом плане халифат уже давно был формальностью, но все же символизировал единство уммы и ее связь с Пророком. В этот печальный момент истории суннитские мусульмане восприняли такую утрату как духовную и культурную травму. А одобрение Ататюрка Западом заставило многих думать, что Запад хочет уничтожить сам ислам.

Чтобы контролировать все более успешный класс торговцев, последние османские султаны систематически депортировали и убивали своих греческих и армянских подданных, которые составляли около 90 % буржуазии. В 1908 г. младотуркам, движению модернизаторов, удалось свергнуть султана Абдул-Хамида II. Они усвоили антирелигиозный позитивизм западных философов вроде Огюста Конта (1798–1857) и новый «научный» расизм – детище эпохи разума, весьма пригодившееся в эпоху империи. В ходе Первой мировой войны младотурки с целью создать сугубо турецкое государство отдали приказ о депортации армянских христиан (под предлогом нелояльности последних). Это привело к первому геноциду ХХ в., и совершили его не религиозные фанатики, а ярые секуляристы. Погибло более миллиона армян: мужчин и молодежь убивали на месте, а женщин, детей и стариков увозили в пустыню, где насиловали, расстреливали, морили голодом, травили ядом, душили и сжигали{1435}. «Я родился турком, – заявил врач и губернатор Мехмет Решид. – Армянские предатели нашли себе укрытие на груди нашего отечества. Это опасные микробы. Разве это не обязанность врача – убить микробов?»{1436}

Придя к власти, Ататюрк завершил расовую чистку. Столетиями греки и турки жили рядом по обе стороны Эгейского моря. Ататюрк же разделил регион и организовал массовое переселение народов. Грекоязычных христиан, живших на территории нынешней Турции, выселили в земли нынешней Греции, а туркоязычных мусульман Греции – в противоположном направлении. Неудивительно, что у многих представителей мусульманского мира западный секуляризм и национализм будет всегда ассоциироваться с этническими чистками, глубокой нетерпимостью и жестоким разрушением исламских институтов.

В Иране Реза-хан обхаживал вестернизированные верхи и средние классы, но не выказывал интереса к крестьянским массам, которые в итоге стали больше обычного полагаться на улема. По сути в стране формировались две нации: одна – модернизированная и другая – не только отлученная от благ современности, но и жестоко лишенная религиозных традиций, которые придавали смысл ее жизни. Вознамерившись строить государственную идентичность, основываясь не на исламе, а на древней персидской культуре, Реза-хан запретил Ашуру (день поминовения имама Хусейна), не позволял иранцам совершать хадж и ограничил полномочия шариатских судов. Аятолла Модаррис пытался возражать, но его арестовали и казнили{1437}. В 1928 г. Реза-хан издал закон о единообразии платья, и его солдаты штыками срывали с женщин накидки и рвали на куски прямо на улице{1438}. В Ашуру 1929 г. полиция окружила престижное медресе Файзия в Куме, и когда студенты вышли на улицу после занятий, их насильно переодели из традиционных одежд в западные. В 1935 г. полиции было приказано открыть огонь по мирной демонстрации в святилище восьмого имама в Машхаде: собравшиеся выступали против законов об одежде. Погибли сотни безоружных иранцев{1439}. На Западе секулярное национальное государство было призвано ограничить религиозное насилие, а многим тысячам людей на Ближнем Востоке секулярный национализм казался кровавой и губительной силой, лишающей их духовной поддержки и опоры.

Так Ближний Восток пережил жестокую инициацию в новую систему насилия и угнетения, созданную в колониальный период. Бывшие провинции могущественной Османской империи были грубо и почти в одночасье превращены колонистами в зависимый блок. Их законы заменяли иностранными кодексами, их древние ритуалы отменяли, а духовенство казнили, доводили до нищеты и публично унижали. Окруженные современными зданиями, институтами и улицами в западном стиле, люди не узнавали свои страны. Словно дорогого друга обезображивает у тебя на глазах смертельная болезнь… Особенно сложный переход к современности выдался у Египта, который всегда был одним из лидеров арабского мира: прямое западное правление в нем продолжалось дольше, чем во многих других ближневосточных странах. Постоянное иностранное присутствие вкупе с нехваткой духовного и морального лидерства создали в этой стране глубокое чувство тревоги и унижения, до которого ни англичанам, ни новым египетским властям не было дела. Некоторые реформаторы, принадлежавшие к традиционной египетской элите, пытались противостоять этому растущему отчуждению. Например, азхарский шейх Мухаммад Абдо (1849–1905) предлагал увязать современные законодательные и конституционные порядки с традиционными исламскими нормами, сделав их более понятными. Ведь люди были настолько озадачены секулярной юридической системой, что Египет, по сути, превращался в страну без закона!{1440} Однако лорд Кромер, который полагал, что социальная система ислама «в политическом и социальном смысле отжила свой век», и слушать об этом не хотел{1441}. Аналогичным образом Рашид Рида (1865–1935), биограф Абдо, хотел организовать колледж, наравне с исламским правом знакомящий студентов с современной юриспруденцией, социологией и наукой: в этом случае они смогут модернизировать шариат, не выхолащивая его дух, а также построить законы на подлинной мусульманской традиции, а не чужеземной идеологии{1442}.

Однако этим реформаторам не удалось вдохновить учеников, которые продолжили бы их идеи. Значительно больший успех имел Хасан аль-Банна (1906–1949), основатель ассоциации «Братья-мусульмане» и один из наиболее позитивных лидеров, заполнивших духовный вакуум, созданный модернизаторами{1443}. Школьный учитель, изучавший современную науку, аль-Банна знал, что без модернизации не обойтись. Однако он полагал, что у египтян, с их глубокой религиозностью, она может быть успешной лишь в сочетании с духовной реформацией. Их собственные культурные традиции послужат им лучше, чем чужеземные (и по большому счету чуждые) идеологии. Аль-Банну и его друзей потрясало и расстраивало политическое и социальное смятение в Египте, а также разительный контраст между роскошными жилищами англичан и лачугами египетских рабочих в зоне Суэцкого канала. Однажды ночью в марте 1928 г. шесть учеников упросили аль-Банну перейти к действиям, красноречиво сформулировав охватившую многих растерянность: