Читать онлайн «Наука о мозге и миф о своем Я. Тоннель эго». Страница 58

Мои переживания прямо воспроизводили метафизическую теорию, известную как эманационизм, начиная с чистого, непреломленного бесконечного божественного света, который разбился затем на формы и уменьшил интенсивность, проходя нисходящие стадии реальности. <…> Теория эманации, особенно сложные слои индуистской и буддистской космологии и психологии были для меня до того концепциями и умозаключениями. Теперь они стали объектами самого прямого и непосредственного восприятия. Я прекрасно понимаю, как возникли эти теории, если их создатели переживали подобное. Но, кроме их происхождения, теперь мои переживания свидетельствовали об их абсолютной истинности.

Другие участники опыта описывали свои чувства как трепет, благоговение, прикосновение к святому. Тщательное воспроизведение классического опыта Панке, опубликованное в 2006 году, использовало двойной слепой строгий метод клинической фармакологии для оценки как острых (семь часов), так и долговременных воздействий псилоцибина на настроение и психику в сравнении с воздействием другого активного вещества (метилфенидата)11. Опыт проводился на тридцати шести образованных, не пробовавших галлюциногенов добровольцах. Все тридцать шесть, хотя бы периодически, участвовали в религиозной или духовной активности – такой как богослужения, молитва, медитация, церковный хор – или в образовательных и дискуссионных группах, что ограничивает общеприменимость выводов. На основании установленных перед экспериментом научных критериев двадцать два волонтера из тридцати шести испытали полноценные мистические переживания. Двенадцать из этих волонтеров оценили псилоцибиновые переживания как уникальный, наиболее духовно значимый опыт в жизни, а оставшиеся 38 % отнесли его к пяти самым духовно значимым опытам. Больше двух третей волонтеров отнесли опыт с псилоцибином к самым значимым или одному из пяти самых значимых переживаний всей жизни.

Вспомните «машину ощущений» Роберта Нозика. Следует ли считать эти ощущения пустым гедонизмом или отнести их к «эпистемическим» формам счастья, основанного на прозрении? В самом деле, обладают ли они какой-то ценностью для общества в целом? Долговременные последствия у них, несомненно, имеются. Даже четырнадцать месяцев спустя 58 % волонтеров относили псилоцибиновую сессию к пяти самым значимым личным событиям жизни, а 67 % отнесли ее к пяти самым духовно значимым событиям, причем соответственно 11 и 17 % указали, что это наиболее значимое переживание и наиболее значимое духовное переживание. Более того, 64 % волонтеров отметили, что псилоцибиновый опыт умеренно или очень сильно увеличил их ощущение благополучия или удовлетворенности жизнью, а 61 % сообщили о связанных с опытом позитивных переменах в поведении12.

Подобные эксперименты я и имел в виду, говоря, что мы «еще не выполнили нашего домашнего задания». Мы еще не смогли убедительно оценить внутреннюю ценность таких (и многих других) искусственно вызванных состояний сознания, а также рисков и благ, которые они несут не только отдельным гражданам, но и обществу в целом. Мы просто не смотрели в эту сторону. Не интегрировать подобные вещества в нашу культуру, объявить их вне закона, тоже грозит ущербом: к ним не будет доступа у занимающихся духовными практиками и серьезно изучающих теологию и психиатрию; молодежь вступит в контакт с преступным миром; люди будут экспериментировать с неизвестными дозами в небезопасных условиях; особо уязвимые личности могут в таких условиях небезопасно себя повести или серьезно травмироваться при панических эпизодах или эпизодах высочайшей тревожности, а также у них могут развиться долговременные психотические реакции. Все, что бы мы ни делали, имеет последствия. Это относится как к проблемам прошлого, так и к вызовам, с которыми мы столкнемся в будущем.

Рассмотрим риск психотических реакций. Выполненное в Соединенном Королевстве обзорное исследование оценило опыты с ЛСД в клинической работе, охватив около 4300 человек и около 49500 сессий с ЛСД. Уровень самоубийств составил 0,7 на тысячу пациентов; несчастные случаи – 2,3 на тысячу; психозы, продолжавшиеся более сорока восьми часов, – 9 на тысячу (причем две трети полностью от них оправились)13. Еще одно исследование, проверявшее присутствие психотических реакций по анкете, разосланной проводившим контролируемые эксперименты с ЛСД ученым, показало, что 0,08 % из пяти тысяч волонтеров испытывали психиатрические симптомы, длившиеся больше двух суток14. В последнее время исследователи продвинулись в контроле над такими нежелательными реакциями путем тщательного наблюдения и подготовки15. Тем не менее лучше держаться консервативных оценок и ожидать девять длительных психотических реакций на тысячу пациентов.

Теперь предположим, что берется группа в тысячу тщательно отобранных граждан, и им предлагается законно вступить в царство феноменальных состояний, открытых псилоцибином, как в двух недавних псилоцибиновых опытах Роланда Гриффита с соавторами. Поскольку псилоцибин в этом отношении очень близок к ЛСД, эмпирические данные позволяют предположить, что у девятерых проявятся серьезные, продолжительные психотические реакции, которые у троих из них сохранятся более чем на 48 часов, возможно, с пожизненными нежелательными последствиями. 330 граждан оценят этот опыт как уникальное, наиболее духовно значимое переживание своей жизни; 670 скажут, что это было самое значимое переживание их жизни или причислят его к пяти наиболее значимым переживаниям. Кто перевесит – 9 или 670?

Допустим далее, что отдельные граждане решат рискнуть и потребуют законного, максимально безопасного доступа в пространство этих феноменальных состояний. Следует ли государству вмешаться из этических соображений, возможно решив, что граждане не вправе рисковать своим психическим здоровьем и потенциальной возможностью стать обузой для общества? Тогда нам пришлось бы немедленно запретить алкоголь. А если эксперты-юристы скажут, что, как и со смертным приговором, одно неверное решение, одна стойкая психотическая реакция – уже перебор, что совершенно неэтично так рисковать? А если социальные работники и психиатры возразят, что решение вывести такие эксперименты за рамки закона увеличит общее число серьезных психиатрических осложнений среди населения и сделает их невидимыми для статистики? Если церковь официально заявит (в полном соответствии с основной теорией редуктивного материализма), что эти переживания – «не-дзен» – не настоящее, только явление, не имеющее эпистемической ценности? Вправе ли гражданин свободного общества сам искать ответа на этот вопрос?

Сочтем ли мы существенным, если соотношение риска к выгоде будет гораздо выше, скажем 80 к 20? Что, если граждане, не интересующиеся духовными проблемами, решат погрузиться в чистый «пустой» гедонизм, насладиться «истигкайтом» Мейстера Эккарта просто забавы ради? Что, если впоследствии ультраконсервативные верующие вместе со стареющими хиппи, твердо держащимися за веру в «психоделическое причастие», сочтут себя глубоко оскорбленными чисто развлекательным, гедонистическим применением подобных веществ и станут протестовать против богохульства и профанации? Все это – конкретные примеры этических вопросов, на которые мы пока не нашли нормативных, общепринятых ответов. Мы еще не выработали разумного способа обращения с этими веществами – стратегии минимизации риска, дающей людям возможность насладиться потенциальными благами. Мы только и сумели, что отгородиться от соответствующей доли феноменального пространства состояний, сделав практически невозможными в большинстве стран академические исследования и разумную оценку рисков. Это демонстрирует не только слабость правовой культуры, но и, быть может, влечет за собой более низкий жизненный стандарт по отношению к собственному сознанию. Мы не выполнили домашнего задания, и потому рушатся жизни.

Цена за отрицание может возрасти. Разрабатываются новые психоактивные вещества галлюциногенного типа – такие как 2-СВ (4-бромо-2,5-диметоксифенэтиламин, известный на улице как «Венус» или «Нексус») и 2-СТ-7 (2,5-диметокси-4-(n) – пропилтиофенэтиламин – «Блу мьюзик» или «Т7»). Они выходят на черный рынок без клинической проверки, и число их все возрастает.

Это еще старые (и «простые», потому что легко решаемые) проблемы, невыполненное домашнее задание 1960-х. Сегодня структура спроса меняется, технология становится все точнее и рынок расширяется. В нашем сверхбыстром, все более конкурентном и беспощадном современном обществе очень немногие ищут глубоких духовных переживаний. Люди хотят остроты ума, сосредоточенности, эмоциональной устойчивости и харизмы – всего, что ведет к профессиональному успеху и облегчает стресс, связанный с жизнью на скоростной полосе. Осталось немного Олдосов Хаксли, зато возник новый демографический фактор: в богатых обществах люди живут долго как никогда – и хотят не только продолжительности, но и качества жизни. Большие фармацевтические предприятия об этом знают. Все слышали про модафинил, а кое-кто и о том, что он уже применяется в Ираке, а на подходе еще, по меньшей мере, сорок молекул. Да, тут много лишней шумихи, и паникерство, несомненно, неуместно. Однако технология никуда не денется, и она совершенствуется.