Читать онлайн «Страх. История политической идеи». Страница 71

Принятый в 1950 году Акт о внутренней безопасности предписывал, чтобы «каждая организация коммунистического толка, организация, принадлежащая к коммунистическому фронту, или организация, проникнутая духом коммунизма» (в тексте Акта дано подробное разъяснение значения каждого из этих понятий), проходила регистрацию в Министерстве юстиции. Согласно Акту также было создано Бюро по контролю над подрывной деятельностью. Бюро наделялось правом по запросу министра юстиции или частного лица определять отдельных граждан или группы граждан как «виновных в действиях коммунистического толка, принадлежащих к коммунистическому фронту или проникнутых духом коммунизма». Законопроект подробно обсуждался в Конгрессе, в полном масштабе прошел экспертизу общественности, после чего Президент Трумэн наложил на него вето, которое, однако, Конгресс преодолел. Но даже при наличии этих процедурных мер предосторожности в силу Акта о внутренней безопасности 197 организаций левого направления получили клеймо коммунистических или принадлежащих к коммунистическому фронту, чего оказалось достаточно для того, чтобы побудить многих граждан воздерживаться от контактов с ними40.

Согласно суждениям либеральных публицистов и заинтересованных аналитиков Акт о контроле над коммунизмом был предназначен для затягивания пут для Коммунистической партии и их ослабления для других прогрессивных левых сил. Он открыто продолжал линию, которая, по мнению многих либералов во главе с Хьюбертом Хэмфри, была спонтанно проложена Актом о внутренней безопасности. Макс Кампелман, один из высших советников Хэмфри, заявил, что законопроект был предназначен для «защиты невинных людей против бесцеремонных и несправедливых нападок». В соответствии с Актом о контроле над коммунизмом принадлежность к Коммунистической партии признавалась совершенно конкретным преступлением; это означало, что члены партии и подозреваемые в принадлежности к ней должны получить право прибегать к процедурным мерам защиты, гарантированным подозреваемым в преступлениях, — от обвинения требовалось представить четырнадцать улик, доказывающих принадлежность обвиняемого к партии. Правда, позднее Хэмфри говорил, что этот закон «не из числа достижений, которыми я особенно горжусь», а Кампелман признавал, что Акт мало способствовал защите свободы личности. Большинство либералов поддержали его, видя в нем заметный шаг вперед по сравнению с предшествовавшими законодательными инициативами. Поэтому Майкл Харрингтон назвал его «позорной капитуляцией либерализма перед антилиберализмом». Федеральное правительство редко прибегало к этому закону, зато власти штатов и на местном уровне использовали его для того, чтобы отстранять членов компартии от участия в выборах и способствовать тому, чтобы работодатели отклоняли требования безработных о назначении пособий41. Если обращаться к каждому из названных законов, одинаково впечатляет то, что власть гарантировала отдельным гражданам и объединениям граждан, чьи интересы данными законами затрагивались, право на апелляцию. Как мы уже видели, первый процесс, в котором был применен акт Смита, был длительным и тщательным и приговоры неизменно оспаривались в Верховном суде. (Интересно, что Хьюго Блэк и Уильям Дуглас, двое судей, составлявшие оппозицию в том процессе, выступая против большинства, апеллировали не к принципу верховенства закона, а к Поправке I, уверяя, что концепция широкой свободы слова служит лучшей защитой от репрессивных законов, нежели основанные на принципе верховенства закона процедурные предписания.) Последующие процессы длились от трех до шести месяцев и также влекли за собой апелляции. В 1957 году Верховный суд наконец приступил к процессу отмены приговоров низших инстанций по основаниям их неконституционности, и это при том, что отдельные случаи кардинально не отличались от первого. Но к этому времени ущерб уже был нанесен42.

Действуя в соответствии с Актом о внутренней безопасности, Бюро по контролю над подрывной деятельностью вело себя довольно осторожно и не навешивало ярлыки коммунистов на всех либералов и прогрессистов. Оно разработало и выпустило в свет внутренние правила (от восьми до двенадцати пунктов), регулирующие и ограничивающие его полномочия, связанные с классификацией правонарушений. Бюро потребовало от генерального прокурора и Коммунистической партии представить почти 15 тыс. страниц свидетельских показаний и 507 документов, прежде чем приняло решение о регистрации партии. Апелляционные суды отменили два отдельных решения бюро, поскольку последнее не располагало достаточными основаниями. Верховный суд вернул дело в низшую инстанцию на том основании, что партии не было предоставлено полноценных возможностей для того, чтобы опровергнуть некоторые частные свидетельские показания. Когда же в 1961 году после многочисленных апелляций и изменений процедурного характера дело возвратилось в Верховный суд, акт о регистрации был утвержден, а решение бюро о регистрации Коммунистической партии было признано конституционным43.

Столь же тщательной проверке подверглись программы по обеспечению лояльности служащих и государственной безопасности, проводившиеся федеральным правительством и правительствами штатов. Результатом проверки стали столь же продолжительные апелляционные процедуры. Они предоставили гражданам довольно широкий спектр гарантий, подобных (хотя и не столь полных) тем, что были предоставлены лицам, подозревавшимся в преступлениях44. Подобным же образом Конгресс предоставил процедурные гарантии лицам, выступавшим со свидетельскими показаниями перед комитетами. Даже HUAC Конгресс обязал признать, помимо прочих ограничений, что расследования могут инициироваться только при согласии большинства членов комитета, хотя «предварительные разыскания» могли проводить сотрудники комитета с согласия председателя. Свидетели имели право на помощь адвоката и «приглашались» на консультации с юрисконсультом или следователями комитета «в любое время». Граждане, уличенные в подрывной деятельности, должны были получить письменное уведомление комитета о том, что их имена были названы, и о том, где, когда и кем они были названы. Они также имели право потребовать явки в комитет для защиты чести своего имени, а комитет был обязан предоставлять им письменную копию перечня процедур45.

В каждом из этих случаев правительственные служащие ставили перед собой цель оградить от наказания невиновных, пусть даже виновные получали право на апелляцию. Однако при этом они не переставали обращать особое внимание на то, что в их глазах представляла собой вина (принадлежность к коммунистическому движению) или невиновность (не просто непринадлежность к коммунистическому движению, но антикоммунизм). Они привлекали значительные средства для сбора информации, необходимой для принятия разумных законов, предъявления обоснованных обвинений, обеспечения законного расследования и вынесения справедливых приговоров. По возможности, процедуры принятия решений и сведения, не связанные с вопросами безопасности, делались достоянием гласности; таким образом, достигалась известная степень прозрачности деятельности правительства. Многие дела (даже такие, которые не имели уголовного характера) требовали едва ли не целого десятилетия работы судов. По многим пунктам суды отменяли решения правительственных и низших судебных инстанций; впрочем, как правило, они сосредоточивались на процедурных проблемах и редко затрагивали вопросы, связанные с принципом свободы слова. И все же в эпоху Маккарти репрессии, равно как и политический страх, процветали. Не тот парализующий страх, что воображали себе теоретики верховенства закона, а репрессивный страх, который побуждает людей высказываться и действовать с оглядкой, воздерживаться от критический суждений и от участия в антиправительственных движениях46.

Некоторые исследователи маккартизма утверждают, что политика репрессий удалась благодаря тому, что верховенство закона не осуществилось; другие говорят, что репрессивная политика провалилась благодаря торжеству верховенства закона47. При этом ни те ни другие не хотят предположить, что и репрессии достигли цели, и верховенство закона восторжествовало. Первое иногда происходило вопреки второму, а когда-то — как в случае поддержки либералами Акта о контроле над коммунизмом или многолетних апелляций, на которые уходило время, силы и средства членов Коммунистической партии, — вследствие верховенства закона48. Парадоксально, но эту взаимосвязь во всей полноте понял один из наиболее консервативно настроенных членов Верховного суда, Феликс Франкфуртер. Хотя он сходился во мнении с большинством членов суда по главному делу, основанному на акте Смита, но именно он напомнил коллегам и всей нации, что «конституционность не требует от нас чувства меры, чувства юмора или отсутствия страха». Так и получилось: федеральное правительство и судебная власть потрудились применить акт Смита только к Коммунистической партии. Они не удосужились рассмотреть тот факт, что «применение насильственных мер к сторонникам переворота неизбежно заставит замолчать тех критиков, которые к сторонникам переворотов не относятся, поскольку внушит им опасения, что их критические выступления будут истолкованы именно в этом духе. И неважно, насколько твердо мы уверены в том, что предстающие перед нами обвиняемые готовятся свергнуть правительство и дожидаются благоприятного момента; самообманом будет думать, что мы сможем применить к ним меры наказания за их симпатии без того, чтобы увеличить риск для лояльных граждан, которые искренне верят в реформы, отстаиваемые обвиняемыми»49. В годы, последовавшие за решением по делу Денниса, а возможно, и в наше время реакция многих сторонников реформ оказалась в точности такой, как предсказывал Франкфуртер, — отказ от политических споров и отстраненность от мятежных движений. Верховенство закона послужило слишком ненадежным буфером против нависшей над ними репрессивной мощи. А порой оно само становилось орудием репрессивной мощи.