Читать онлайн «Сирия и Палестина под турецким правительством в историческом и политическом отношениях». Страница 77

При Селевкидах достигла Сирия высочайшей степени своего развития. Она едва ли не самый блистательный из обломков эфемерной империи Александра. Борения с соседним Египтом и с северными племенами — армянами и парфянами — не переставали тревожить царство, потрясаемое в то же время внутренними враждами потомства Селевка Никатора. Затем, едва отдохнула она под римскими орлами, не прошло и полувека, Сирия является лучшей, богатейшей роскошнейшей провинцией Римской империи и оспаривает у самой Греции пальму эллинического образования, так счастливо привитого в ее почву сподвижниками Александра. При преемниках Константина Антиохия делается второй столицей Востока и школой христианской философии. Новые бедствия настигают ее при нашествиях персов, и вскоре затем делается она добычей полудиких арабов. Покрытая пеплом своих городов, в полвека оправляется она, наделяет арабов сокровищами греческого образования и удивляет мир преизбытком своего благосостояния, блеском халифата и возрожденной наукой. Даже в эпоху крестоносцев, после внутренних борений раздвоенного духовного и гражданского наследия Харуна эр-Рашида и после нашествий диких сельджуков, Сирия, уже лишенная светильника науки, столько раз в ней просиявшего от веков незапамятных, еще цветет торговлей и пышной своей промышленностью в краткие промежутки мира.

При всех обуреваниях последовавшего затем мрачного трехвекового периода торговля и промышленность не перестали процветать в сем краю, так щедро одаренном природой; доказательством тому служат богатства, почерпнутые в нем мореходными республиками Италии. Затем османское завоевание включает Сирию в состав империи, под эгидой которой эта страдальческая страна освобождалась от внешних напастей и внутренних борений.

Османское завоевание подобно римскому долженствовало даровать Сирии новую эру благосостояния и содействовать развитию жизненных ее сил при мощном правительственном деспотизме, способном укротить мелочной деспотизм эмиров и феодальные их распри. Но с того времени Сирия более и более увядает и бледнеет, ее промышленность и торговля приходят в совершенное изнеможение и народонаселение постоянно истощается.

Как ни пагубно турецкое управление и по своим началам, и по своим последствиям, уже усмотренным нами в политических судьбах Сирии, однако мы должны с беспристрастием сознаться, что оно предпочтительнее всем тем правлениям, которые ему здесь предшествовали со времени цветущей эпохи халифата […] В состав Османской империи вступила она именно в ту самую эпоху, когда гений западных мореходцев открывал торговле новые пути и отнимал у восточного берега Средиземного моря неоцененную монополию сношений между Западом и внутренними странами Востока, Индией и Персией. Не сабля Селима, но компас Васко да Гамы положил конец древнему благосостоянию Сирии. Предоставленная самой себе, лишенная тех богатств, которые извне втекали в ее жилы, она три века чахнет и дичает. В наши дни нанесен последний удар ее промышленности соперничеством Запада, вооруженного паровыми машинами противу рукоделия Востока, противу ткацких станков, завещанных Тиром и Сидоном далекому потомству, простых станков классической старины, к которым привязано оно, ибо целых три тысячелетия ими сбирало оно дань с Востока и с Запада.

Но если промышленность края осуждена скорой смерти, если его богатая почва иссохла под дуновением политических ураганов, которые уже столько веков сряду сгоняют народонаселение то в горы, то в пустыню, — все эти бедствия могли бы вознаградиться с избытком преимуществами географического положения Сирии, лишь бы торговля и мореплавание возвратились вновь к древнему своему пути, чему и в наше время были попытки.

Еще в век Соломона и Гомера безземельная республика Тиро-Сидонская делалась центром всемирной торговли, покрывала моря своими флотами, насаждала берега Средиземного моря цветущими колониями, куда изливала она преизбыток собственной жизни. Тир и Сидон превзошли Египет деятельностью своего гения и предшествовали Греции в успехах гражданственности. Не другому чему мы должны приписать это замечательное явление, а географическому положению Сирии. Занимая восточный берег Средиземного моря, этой жизненной утробы древнего мира, она была предназначена провидением на великий подвиг морального и материального влияния Востока, сего первенца человеческого рода, над младшими племенами, заблудившимися в первобытном состоянии на далекий Запад и предопределенными к наследию тройного луча религии, науки и гражданственности, взлелеянных первоначально Востоком.

Между тем как Центральная Азия чрез Кавказ и северные степи выбрасывала в Европу дикие колонии пелазгов, этрусков и скифов, гражданственность и религия проникали в нее южным путем чрез Сирию и Египет. Египет заблаговременно достигал развития самобытного при религиозном и политическом единстве. Долина Нильская делалась ложем уединенного, таинственного развития племен земледельческих, все жизненные силы этих племен целые тысячелетия расточались на внутреннее их бытие; их эмблемы изрыты в Карнаке и в Абу-Симбеле внутри земной утробы. Сирия, напротив того, по самому образованию своей почвы, своевольно прорезанной горами и обтянутой с трех сторон морем и пустыней, была, кажется, предоставлена всегдашнему движению племен, вольной их жизни, постоянному раздроблению их, а не слитию ни в гражданское, ни в религиозное единство. Здесь было искони как бы перепутье всех религий. Индийская теогония разоблачалась [лишалась] в Сирии своего мистического покрывала; символы Востока, учение халдеев и магов и темные предания первого возраста человеческого оживлялись дуновением западных зефиров, переплывали в Грецию, увлекаясь гением сей страны, и проявлялись в новой их родине то веселыми мифами, то поэтическими аллегориями, будто самородные творения племен эллинических.

Между тем как восточные мифы Вакха индийского, Геркулеса финикийского, Аполлона халдейского и Венеры ливанской сроднились на греческом Олимпе с греко-египетскими мифами, племя Израиля, сохранившее в своем кочевании от верховьев Евфрата до берегов нильских предания о едином истинном боге, спешило сбросить иго фараонов и вырваться от оседлой жизни Египта. Под своим боговдохновенным вождем, которого греки называли жрецом египетским[250], оно возвращалось в это время к кочевым своим правам, скиталось сорок лет в Аравийской пустыне, и новое его поколение, очищенное от осквернений языческого Египта и внявшее слову древнего откровения, вступало торжественно со Скинией Завета в Сирию, в свое обетованное наследие.

Десять веков продолжало оно здесь упорную религиозную борьбу с окружавшими его племенами, и ряд пророков предостерегал избранное племя Иеговы от заразы языческой среди тройственного влияния учений египетских, индийских и месопотамских, которые обступали Сирию и преображенные ею проникали в западный мир с торговыми ее колониями. Прозелитизм был чужд преданиям израильского народа. Пребывая верным коренному закону соплеменных ему арабов о чистоте родословной, он чуждался всякого сообщества с побежденными и тщательно закрывал от них врата своего святилища. По этому обстоятельству, если, с одной стороны, Моисеев закон не распространился в Сирии даже в эпоху могущества еврейского народа подобно другим религиям, зато он сохранил свою чистоту, оставаясь недоступным всякому внешнему влиянию.

Но слово Моисеево было искони заронено в Египет; сквозь туманы нильские проникло оно в Грецию, озарило школы Пифагора и Платона и вдохнуло новую жизнь в философию, которую отцы церкви назвали впоследствии предчувствием христианства. Когда же времена преисполнились и сама Греция стала отражать на Восток свои философские учения, первоначально зажженные у таинственных светильников Востока, когда Платоновы теории стали отзываться в самой синагоге, обуреваемой сектами фарисеев и садукеев, и когда наступил предсказанный пророчествами час, то в Сирии, среди гор Иудейских, на скале Голгофе свершилось преобразование древнего мира.

В продолжение трех веков, до самого воцарения христианства в новой столице всемирной империи, Сирия является духовной столицей обновлявшегося мира, освящается кровью святых мучеников и оглашает таинственный Восток исполнением ветхозаветных пророчеств. Она населяет святыми пустынниками египетскую Фиваиду и красноречиво проповедует божественное слово в Греции, где сосредоточивались в эту эпоху умственные силы западного и северного миров. Вместо упорной религиозной борьбы Израилева народа против небольших племен Сирии весь древний мир благоговейно внемлет проповеди, текущей животворной струей по всем направлениям от берегов сирийских. Предания ветхозаветные и беспощадные казни целых племен заменены страдальческим терпением провозвестников Нового Завета, которые не мечом проповедовали слово спасения, но смиренно предавали себя по примеру самого спасителя мечу своих гонителей.