Читать онлайн «Накопление капитала». Страница 74

Итак, Родбертус хочет неограниченного расширения производства, но без всяких «сбережений», т. е. без капиталистического накопления! Он хочет неограниченного роста производительных сил, но в то же время фиксированной нормы прибавочной стоимости, устанавливаемой законодательным путем! Одним словом, он обнаруживает полное непонимание как истинных основ капиталистического производства, которое он хочет реформировать, так и важнейших выводов классической политической экономии, которые он критикует.

Не потому ли проф. Диль говорит, что Родбертус благодаря своей «новой теории дохода» и разграничению логической и исторической категорий капитала (пресловутый «капитал в себе» в противоположность отдельному капиталу) проложил в теоретической политической экономии новые пути? И не потому ли проф. Адольф Вагнер называет его «Рикардо экономического социализма», чтобы таким образом засвидетельствовать одним ударом свое собственное непонимание как Рикардо и Родбертуса, так и социализма? Лексис же даже находит, что Родбертус по силе абстрактного мышления стоит по крайней мере на одном уровне со «своим британским соперником», и «виртуозностью вскрытия глубочайшей связи явлений», «живостью фантазии» и прежде всего своей «этической точкой зрения по отношению к хозяйственной жизни» далеко превосходит его. Напротив того, то, что Родбертус действительно сделал в теоретической экономии помимо его критики земельной ренты Рикардо: его местами совершенно ясное разграничение между прибавочной стоимостью и прибылью; его рассмотрение прибавочной стоимости как целого и сознательное отграничение последнего от его частичных явлений; его местами превосходная критика смитовского догмата о составе стоимости товаров; его резкая формулировка периодичности кризисов и анализ их форм проявления — эти ценные попытки пойти дальше Смита-Рикардо в анализе, который должен был потерпеть крушение на путанице в основных понятиях, — все это для официальных поклонников Родбертуса большей частью китайская грамота. Франц Меринг уже указал на замечательный удел Родбертуса: за его воображаемые великие дела в области политической экономии его превознесли до небес; напротив того, за его истинные политические заслуги он теми же людьми рассматривался как «глупец». Но в нашем случае дело идет даже не о противоположности между его экономической и политической деятельностью: даже на поприще теоретической политической экономии его панегиристы воздвигли ему огромный памятник на том песчаном поле, где он копался с безнадежным рвением утописта, в то время как они дали зарасти сорной травой и предали забвению ту пару скромных грядок, на которых он оставил несколько плодотворных ростков[204].

В целом нельзя утверждать, что проблема накопления в прусско-померанском обсуждении подвинулась вперед со времени первой контроверзы. Если экономическое учение о гармонии тем временем спустилось с высот Рикардо до уровня Бастиа-Шульце, то и социальная критика, в соответствии с этим, завершила свое падение от Сисмонди до Родбертуса. И если критика Сисмонди в 1819 г. была историческим подвигом, то реформистские идеи Родбертуса уже в самом начале, а тем более в его позднейших повторениях, были жалким шагом назад.

В споре между Сисмонди и Сэем-Рикардо одна сторона доказывала невозможность накопления вследствие кризисов и предостерегала против развития производительных сил, другая сторона доказывала невозможность кризисов и защищала безграничное развитие накопления. Несмотря на ложность своих исходных точек, обе они были в своем роде последовательны. Кирхман и Родбертус — иначе и не могло быть — оба исходят из фактов кризисов. Но несмотря на то, что кризисы теперь, после исторического опыта полустолетия, как раз своей периодичностью отчетливо выказали себя лишь формой движения капиталистического воспроизводства, несмотря на это проблема расширенного воспроизводства всего капитала, проблема накопления, и здесь была целиком отождествлена с проблемой кризисов и поставлена на безнадежный путь искания средства против кризисов. Одна сторона видит такое средство в потреблении капиталистами всей прибавочной стоимости, т. е. в отказе от накопления, другая сторона — в законодательном фиксировании нормы прибавочной стоимости, т. е. тоже в отказе от накопления. Особенная причуда Родбертуса покоится при этом на том, что он без капиталистического накопления ожидает безграничного капиталистического роста производительных сил и богатства и отстаивает его. В то время, когда высокая ступень зрелости капиталистического производства должна была в ближайшем будущем сделать возможным его основной анализ, произведенный Марксом, последняя попытка буржуазной экономии справиться даже с проблемой воспроизводства выродилась в нелепую детскую утопию.

В совершенно иных исторических рамках, чем первые две, разыгралась третья контроверза по вопросу о капиталистическом накоплении. На этот раз действие происходило в период от начала 80-х до середины 90-х годов; ареной была Россия. Капиталистическое развитие в Западной Европе к тому времени уже достигло степени зрелости. Былая розовая концепция классиков Смита-Рикардо, относящаяся к эпохе, когда буржуазное общество переживало еще начальные стадии развития, давным давно сошла со сцены. Небеспристрастный оптимизм вульгарноманчестерского учения о гармонии также замолк под влиянием потрясающего впечатления мирового краха 70-х годов и могучих ударов грозной классовой борьбы, которая, начиная с 60-х годов, разгоралась во всех капиталистических странах. Даже от покрытых социал-реформаторскими заплатами гармоний, которые пользовались широкой известностью в Германии еще в начале 80-х годов, вскоре осталось лишь одно похмелье; 12-летний период испытания, период исключительного закона против социал-демократии, вызвал грозное отрезвление; он окончательно сорвал все покровы с «гармоний» и показал голую действительность капиталистических противоречий во всей их наготе. С тех пор оптимизм был еще возможен лишь в лагере восходящего рабочего класса и его теоретических вождей. Это был, конечно, не оптимизм по отношению к естественно или искусственно установленному внутреннему равновесию капиталистического хозяйства и его вечному бытию, а оптимизм в том смысле, что вызванное капиталистическим хозяйством могущественное развитие производительных сил как раз благодаря его внутренним противоречиям является прекрасной исторической почвой для прогрессивного развития общества по направлению к новым экономическим и социальным формам. Отрицательная, понижательная тенденция первого периода капитализма, которую некогда только и видел Сисмонди и которую еще Родбертус наблюдал в 40-х и 50-х годах, сменилась теперь повышательной тенденцией, полной надежд победоносной борьбой рабочего класса в его политическом и профессиональном движении.

Такова была историческая среда в Западной Европе. Иную картину представляла в то время Россия. Здесь семидесятые и восьмидесятые годы во всех отношениях являются переходным временем, периодом внутренних кризисов со всеми его муками. Крупная промышленность под эгидой высоких таможенных пошлин переживала лишь свои медовые месяцы. В начавшемся в это время форсированном поощрении капитализма абсолютистским правительством введение в 1877 г. золотых пошлин на западной границе явилось поворотным пунктом. «Первоначальное накопление» капитала прекрасно процветало в России при поощрении разнообразными государственными субсидиями, гарантиями, премиями и казенными заказами и пожинало такие прибыли, которые для Западной Европы в то время уже отошли в сказочное прошлое. Внутреннее положение России представляло при этом менее всего привлекательную и отрадную картину. В деревне упадок и разложение крестьянского хозяйства под гнетом фискального грабительства и под влиянием денежного хозяйства создали ужасное положение — периодические голодовки и периодические крестьянские волнения. С другой стороны, фабрично-заводский пролетариат городов не успел еще в социальном и духовном отношении консолидироваться в современный рабочий класс. В самом крупном, Московско-Владимирском центральном промышленном районе, который является важнейшей областью русской текстильной промышленности, пролетариат был еще большей частью тесно связан с сельским хозяйством и состоял наполовину из крестьянских элементов. Соответственно с этим примитивные формы эксплоатации вызвали примитивные проявления обороны. Лишь в начале 80-х годов стихийные волнения на фабриках Московского района, сопровождавшиеся разрушением машин, дали толчок к первым основам фабричного законодательства в стране царей.