Читать онлайн «Образ врага. Расология и политическая антропология». Страница 126

Либералы считают русскую солидарность страшным делом, преступлением. Они обвиняют: Вы хотите, чтобы у русских появились расовые предрассудки?

Да именно к этому мы и стремимся. То, что либералы называют предрассудками, является просто элементарным чувством самосохранения. Пока русские — желе, в котором плавают айсберги «малых народов», это очень устраивает либералов, обделывающих свои делишки при поддержке врагов России и в сотрудничестве с олигархическим ворьем. Но положение меняется. Русская солидарность равна русской социальности — сети русских социальных и экономических корпораций. О прочих интересах можно говорить только когда защищены русские интересы. А они могут быть защищены только обособлением этих интересов от интересов денационализированной публики и этнических группировок иных народов.

Самый глупый возглас, который несется из стана либералов касается судьбы СМИ: неужели вы хотите ликвидации свободы слова?

Мы просто спим и видим именно это — полный и всеобъемлющий разгром либеральной прессы, либерального телевидения, либерального радио, либерального интернета. Все это враждебно нам, русским. А нужна нам русская информация, создающая русские смыслы, нам нужно информационное пространство русского образования и русской науки, нам нужна воспитывающая информация и пропаганда патриотизма, чувства нации. Поскольку результат в политике обусловлен не только качеством идей, но и размахом их тиражирования и трансляции, русские интересы могут быть обеспечены только при условии ликвидации нынешней журналистской корпорации, захватившей ведущие СМИ. В этих условиях свобода СМИ — это не гражданская свобода, а корпоративная привилегия, предоставленная враждебным русскому делу элементам.

Мы должны быть убеждены:

— территория исторической России — наша по праву;

— русская солидарность — источник спасения, опора и условие личного и общерусского успеха;

— русская информация — альтернатива тлетворному духу «демократических» СМИ.

Русских националистов либеральные истерики обязательно будут называть фашистами и обвинят в отрицании элементарных моральных норм. В определенном смысле они будут правы, потому мы видим иной мир — то, где моральные ценности опираются на Традицию и лишены фиктивности, фальши. Мы действительно отрекаемся, кто как может, от мира сего — от социального мира общечеловеков. Если и не можем, в силу своей немощи, полностью отречься от ценностей этого мира в пользу ценностей мира Небесного, то хотя бы стремимся к этому. И в состоянии отречься хотя бы от безобразий нашего социально-политического режима. Акт отречения — это отказ поддерживать либерально-демократическое мракобесие.

Слабость либерального режима в том, что единственный шанс его выживания — недвижность России. Именно поэтому либералы делаю все, чтобы не состоялся экономический рост, чтобы не было никаких прорывов ни в одной области жизни — а одна только «системная работа во многих направлениях». Любое телодвижение России тут же заставит переписать всю повестку дня мировой политики. А нам, русским нечего бояться — нынешнее положения для нас смертельно, любое другое — дает шанс выжить. Поэтому нам не страшны ни диктатура, ни реквизиция собственности олигархов, ни закрытие большинства газет и отключение телевидения. Напротив, нас должно привлекать как раз то, что кажется врагам России чудовищным. Все «чудовищное» — в нашу пользу, все приемлемое для них — против нас. Такой урок мы должны усвоить, изучая своего врага.

Мы можем бояться только гибели России.

Смерть перестала быть обыденностью по историческим меркам совсем недавно. Что несколько поколений русских не видели смерти, не освобождает живущее поколение от миссии уничтожения врагов — не только на поле боя, но и на рыночной площади. Мы должны принять казнь врага как христианский долг.

Пацифизм православия является дурной выдумкой, наветом на христианство. Заповедь Христа «Если тебя ударили по одной щеке, подставь другую», увы, трактуется самым превратным образом. А она всего лишь говорит о бессмысленности ответа насилием на насилие, когда речь идет о спасении души. Ведь и сам Христос принес «не мир, но меч» — духовный меч, отсекающий Добро от Зла.

Библия утверждает: «А кроткие наследуют землю и насладятся множеством мира» (Пс.36:11). «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю» (Матф.5:5). Но кто сказал, что кроткие — это те, кто не сопротивляется злу? Кроткие — покорные Божьей воле. В этом смысл христианского смирения. Смирение перед злом богомерзко и не может преподноситься как образец христианской кротости.

В начале ХХ века в споре столкнулись две непримиримые концепции отношения к насилию: великого русского писателя Льва Толстого и молодого философа Ивана Ильина, ставшего в дальнейшем одной из самых заметных фигур в русской философии. Доктрина непротивления злу насилием получила от общества презрительное имя «толстовщины», а сам писатель, впавший к концу жизни в нездоровое морализаторство, отпал от православной Церкви. Напротив, Иван Ильин со своей книгой «Противление злу силою» отразил позицию православного верующего: «физическое пресечение и понуждение могут быть прямою религиозною и патриотическою обязанностью человека». Убежденный борец со злом должен продумать «функцию отрицающей любви, и в особенности функцию меча». Назовем это «фактор меча» — обязанность применения силы оружия ради спасения, но вплоть до убийства носителя зла.

Непротивление злу силой потакает злодею, утверждает Иван Ильин. Но он видит и опасности увлечения насилием: «В силу закономерной связи между физическим и психическим составом человека все телесные напряжения и движения внешней борьбы (толчок, удар, связывание, действие холодным или огнестрельным оружием и т. д.) неизбежно, хотя иногда и незаметно, вызывают в душе в виде отзвука или реакции весь тот ряд враждебных или даже озлобленных порывов и чувств, которые необходимо бывает гасить и обезвреживать впоследствии и притом именно потому, что в момент борьбы они бывают целесообразны. Как бы ни был добр и силен в самообладании человек, но если он вынужден к преследованию и аресту злодея, к разгону толпы или участию в сражении, — то самый состав тех действий, к которым он готовится (напр., рубка манекена, изучения японской борьбы) и которые совершает (напр., преследование с полицейскою собакою, атака в конном строю), легко будит его страсть, вводит его в ожесточение, дает ему особое наслаждение азарта, напояет его враждою, бередит в нем свирепые и кровожадные чувства».

Сопротивлению злу силой подвергает человека угрозе, тяготит его ко греху. Растравленные чувства необходимо гасить, уравновешивать. Но это вовсе не отказ от борьбы, не забвение ярости, которая позволяет смести врага. После умиротворения, восстановления чувства безопасности и дружественности окружающих среды, ярость обязана вспыхнуть вновь в момент вторжения врага.

Один из любимейших героев Льва Толстого князь Андрей Болконский говорил перед Бородинской битвой, казалось бы, страшные слова. «Не брать пленных, — продолжал князь Андрей. — Это одно изменило бы всю войну и сделало бы ее менее жестокой. А то мы играли в войну — вот что скверно, мы великодушничаем и тому подобное. Это великодушничанье и чувствительность — вроде великодушия и чувствительности барыни, с которой делается дурнота, когда она видит убиваемого теленка; она так добра, что не может видеть кровь, но она с аппетитом кушает этого теленка под соусом. Нам толкуют о правах войны, о рыцарстве, о парламентерстве, щадить несчастных и так далее. Все вздор. Я видел в 1805 году рыцарство, парламентерство: нас надули, мы надули. Грабят чужие дома, пускают фальшивые ассигнации, да хуже всего — убивают моих детей, моего отца и говорят о правилах войны и великодушии к врагам. Не брать пленных, а убивать и идти на смерть! Кто дошел до этого так, как я, теми же страданиями… Война не любезность, а самое гадкое дело в жизни, и надо понимать это и не играть в войну. Надо принимать строго и серьезно эту страшную необходимость».

Лев Толстой от осознания ужаса войны пришел к призыву не участвовать в ней ни под каким видом. Но его литературные герои — участники войны, идущие на убийство в защиту Отечества, своего дома, своей семьи. Они — не ангелы, они могут заблуждаться и ожесточаться войной. Но есть и путь искупления, который никогда не закрыт для православного человека. Толстой-художник это увидел, Толстой-философ — забыл. С помощью Толстого-писателя и Ильина-философа мы помним «фактор меча».

Войны, в которой участвовала Россия в ХХ веке, каждый раз ставили проблему преодоления привычки к миролюбивой проповеди. Всепрощение и «не убий!» не сочеталось с задачей достижения победы над врагом. Смирение воинственности в мирное время не подходило для времени военного — когда зло невозможно было усмирить иначе чем силой. И тогда вспоминались учения отцов Церкви.