Читать онлайн «Образ врага. Расология и политическая антропология». Страница 119

Непримиримость еврейства ко всем традициям, включая или исключая свою собственную — не так важно, выразилась в готовности к самой оголтелой пропагандистской агрессии. Причем, прорыв еврейства к заплечному инструментарию в начале ХХ века состоялся вовсе не из буржуазной среды. Вслед за захватом власти вчерашние интернационалисты оказались (хотя и не признались в этом) самыми настоящими расистами: «когда большевистская революция приступила к собственно социалистическому этапу, на котором основной мишенью стало русское крестьянство, ее расовый характер обнажился во всей откровенности. В лице большевистских комиссаров прогресс заговорил языком расовой непримиримости и расового геноцида. Почему-то именно та степень абстрагирования от локально-национального, местного и традиционалистского, которую воплощало сознание еврейской революционной диаспоры, оказалась чреватой расовым геноцидом». «Устроители ГУЛАГа были не представителями “традиционного деспотизма”, а расово мыслящими социальными инженерами, задумавшими переплавить устаревший человеческий материал. Ясно, что для этого им понадобилась такая степень “остраненности” от местного антропологического типа, которая замешана не на обычном безразличии внешнего (иностранного) наблюдателя, а на горячей непримиримости тех, кто собирался отвоевать и расчистить землю от знакомого, но ненавистного типа».

Еврейство оказывается чрезвычайно гибко, направляя свои усилия по самым разным идеологическим векторам, стремясь возглавить доминирующее на данный момент нигилистическое течение, чтобы через время обрушиться на него же с самой непримиримой критикой. «Первая половина ХХ века характеризовалась преобладанием тираноборческого импульса — идентификации еврейства как левой оппозиции буржуазному обществу. Затем еврейство постепенно меняет имидж, осваиваясь в роли “нового класса интеллектуалов” — организаторов постиндустриального общества, в центре которого будет стоять уже не промышленное предприятие, а университет. И, наконец, последнее превращение еврейства — “рыночно”—ростовщическое, связанное с новой экспансией финансового капитала и отступлением капитализма “веберовского” типа перед тридиционным спекулятивно-ростовщическим капитализмом». При этом даже университет еврейство превращало в гнездо заговора против государства, а традиционность ростовщичества распространяло на все стороны жизни, стремясь скупать политические элиты.

Евреи — единственный народ, которому позволено на весь мир свидетельствовать о геноциде против него, создавать общемировые политические ритуалы (Холокост) и воспрещать другим народам говорить о реальном геноциде. «Еврейский холокост выступает в новом либеральном сознании уже не как улика против фашистского режима и соответствующих группировок у власти, но как улика против “темного национального большинства” вообще». «Тема холокоста — лакмусова бумажка нового либерального сознания, посредством которого распознаются свои в ведущейся гражданской войне. Те, для кого холокост — главная реальность новейшей истории, способен вести гражданскую войну с “традиционалистским большинством”, т. е. являются “своими” для новой власти и глобалистов: те, кто проявляет “преступное равнодушие” к этой теме, должен быть зачислен к подлежащим интернированию. Холокост, таким образом, становится новой идеологией классовой непримиримости — в отношении традиционалистского большинства».

Идеология холокоста имеет также религиозное измерение, доходящее до крайней злобности. Она есть продолжение хитрой тактики еврейских вождей, сумевших свалить собственные грехи на головы многих народов, поддавшихся пропаганде еврейских нигилистов и экстремистов. «В начале ХХ в. евреи придали рыхлому социал-демократическому эволюционизму апокалиптическо-катастрофические черты “классово беспощадной профилактики” и окончательного решения классового вопроса, связанного с физическим уничтожением “реакционных сословий”. На рубеже ХХ-ХХI веков им снова удалось наделить социальный эволюционизм и модернизацию демоническими чертами беспощадной классовой чистки — освобождения нового мира от балласта старых людей-традиционалистов, вина которых оказалась куда выше, нежели это представлялось прежним модернизаторам и реформаторам».

Еврейство в России выступает как антипод не только русскости, но и хозяйственного обычая, который сводится под корень вместе с традицией русского большинства, вместе с нашим языком, литературой, Церковью. Хозяйственной традиции, где особо ценным было творчество и мастерство, пафос индустриализации, противопоставлена торговля фиктивными «постиндустриальными» ценностями. При этом еврейский расизм надежно прикрыт риторикой «общечеловеческих ценностей»: «Еврейская критика России обладает удобными признаками неуловимой идентификации: с одной стороны, ее инвективы подаются как этнически нейтральные, “общечеловеческие”, с другой — в них нет ни сочувствия, ни ответственности, присущих действительно имманентной критике, озабоченной тем, чтобы не убить, а исправить. Еврейская критика России, как правило, не говорит о том, что она выражает еврейскую точку зрения, — она предпочитает ту специфическую пограничную и связанную с пограничным статусом экстерриториальность, сочетая непримиримую оппозиционность с непогрешимой объективностью».

Камуфляж еврейского расизма достигает важной цели: его противники затрудняются выдвинуть оборонительную расовую концепцию и вынуждены оправдываться там, где могут переходить в наступление и разоблачать еврейство на языке современной политологии. «Агрессор, иными словами, предпочитает выступать не в роли откровенного империалистического экспроприатора, а в роли адепта глобального открытого общества, кодексы которого запрещают прятать национальные ресурсы от конкурса мировых претендентов, среди которых могут найтись более эффективные и рачительные пользователи, чем их традиционные национальные владельцы». Более того, разоблачение экспроприаторских замыслов современных экономических монстров оказывается ложным, поскольку «общечеловеческая» агрессивность покрывает вторым, страховочным слоем еврейский расизм. Между тем, именно еврейский глобалистский расизм является той тайной начинкой русофобии, которая выступает под видом социал-дарвинистской агрессивности («естественно-рыночного отбора») или под видом общечеловеческого гуманизма и глобальной экономики.

Нигилистическое еврейство, организующее внешнее наступление на Россию и ослабление ее изнутри, действует по закону психологической суперкомпенсации. «Еврейскому народу слишком знакома роль мирового изгоя, ведущего “неправильное” историческое существование. Теперь некоторые его идеологи пытаются вытеснить этот травмирующий факт из еврейского сознания и спроецировать изгойский образ на русский народ».

Как спрятать свою ненависть? Еврейство решает этот вопрос нанесением упреждающего удара — русским предъявляются неадекватные претензии в юдофобии и геноциде евреев. Русское прошлое преподносится как сплошные погромы против евреев, русское настоящее — как назревание «русского фашизма». Ослабленная экономически страна объявляется не имеющей право на существование не только по причине неэффективности хозяйственной организации, но и в связи с необходимостью своеобразной «профилактики», гарантирующей испуганный мир от повторения германского сценария. «Гибкий еврейский ум приспособился к этой новой конъюнктуре и рискует выступить в роли глашатая нового фашизма. “Еврейский фашизм” — понятие, способное шокировать благонамеренного наблюдателя, памятующего о том, насколько евреи пострадали от немецкого фашизма и расизма. Однако разве мы, русские, меньше от них пострадали? Каждая советская семья ведет свой мартиролог жертв германского проекта покорения мира, жертв великой войны. Тем не менее, еврейская публицистика не стесняется оперировать понятием “русского фашизма” и “красно-коричневого большевизма”. Здесь кроются не только злонамеренная раздражительность и неблагодарность. Здесь чувствуется и какое-то стремление увести общественное внимание в сторону, скрыть действительные источники нового фашизма и расизма».

Еврейский расизм воплотился в антирусских установках еврейских олигархов. Именно они являются носителями расистской догматики, прикрытой риторикой либерального плюрализма. И наоборот, либерализм черпает у еврейства нигилистические установки, напористость и аргументацию.

Панарин ссылается на теорию Зиммеля, согласно которой деньги перевернули нормальную логику мира, обеспечив становление капиталистических отношений. Более всего деньги оказались удобны менталитету еврейства — деньги для евреев были «единственным шансом взять реванш над более влиятельными и авторитетными группами». Деньги — родина безродных — стали оружием нового строя, направленным против аристократии и традиции. Как и Вебер, Зиммель искал религиозную природу для капиталистической мотивации, находя ее в этнорелигиозных мотивациях еврейства. Вебер нашел то же самое в протестантских общинах. Обе теории обнаружили нечто общее — общую пространственную родину безродных, Америку. Причем, современная Америка — нечто принципиально иное, чем замысел отцов-основателей.