Читать онлайн «Образ врага. Расология и политическая антропология». Страница 109

Космополитизм есть доведенный до абсурда и крайней ненависти нигилизм. Если нигилизм в частных случаях может ограничиться ненавистью к определенной нации и определенному государству (обычно своему собственному), то космополитизм при всех своих гуманистических декларациях, означает ненависть ко всему человечеству и любовь к иному человечеству, которое когда-то должно возникнуть и прийти в соответствие с общезначимыми этическими нормами, выдуманными по-разному самими же космополитами. С мечтой о земном устранении зла космополитизм порождает самую жестокую ненависть, поскольку для него в человечестве уже нет добра — по крайне мере в том, что называют государствами и нациями.

Умиротворение космополитизма не может не связывать его с интересами иных наций и государств, которые стремятся к проникновению на нашу национальную территорию с целью либо ее полной деполитизации и дальнейшего освоения собственным политическим проектом (а возможно — и новым населением), либо перестройкой национального сознания, которое должно быть ассимилировано иным национальным проектом. В любом случае космополитизм должен считаться открытым заявлением об измене и получать соответствующие характеристики со стороны государственных деятелей и соответствующие санкции правоохранительных органов.

Социальный переворот не может быть в каждом случае обусловлен только объективными историческими закономерностями. Многое в истории происходит за счет срабатывания скрытых пружин общественного механизма, постепенно накапливающих разрушительную энергию и в какой-то момент внезапно выплескивающих ее наружу. Общество, привыкшее к спокойной ситуации, оказывается не способным быстро мобилизовать свои силы и нейтрализовать опасные угрозы. Давно не воевавшая армия обречена на поражение. Народ, не сплотившийся против внешнего врага, обречен не заметить и внутреннего. Народ, не умеющий ненавидеть, не способен любить. Народ, любящий чужое больше своего — самоубийца, людоед, пожирающий собственных детей.

Советское общество, годами жившее иллюзией стабильности в условиях затяжной сверхмобилизации «холодной войны», утратило способность выдерживать мощные кратковременные нагрузки незнакомого типа. Незначительная на первый взгляд червоточина, зародившаяся в сознании советского человека, вступив во взаимодействие с надорванной психикой диссидентов «шестидесятников» и наездившейся по заграницам партноменклатуры, породила кратковременную эпидемию ксенофилии — всеобщей любви к чужому и ненависти к родному. Болезнь быстро прошла, но оставила после себя чудовищную картину разложения и гибели. Эта трагедия конца ХХ века, обрушившаяся на Россию, требует выявления на будущее причин, симптомов и средств лечения ксенофилии.

Речь идет о таком явлении, которое связанно с выверенным выбором целей и средств. Мы сталкиваемся со своеобразной трансформацией давно выношенной идеологии — с модификацией «классического» либерализма эпохи Просвещения, которая на российской почве дает совсем иные плоды, чем на Западе. Хотя и на Западе сладкая пленка-обманка с этих плодов постепенно облезает. Мы же, давясь слезами, пожираем отчаянную горечь. Подобно алкоголику, глотающему яд, и испытывающему от этого убийственное удовольствие.

Пораженные внешним блеском и изобилием бытовых вещиц в ведущих западных странах, наши ксенофилы решили, что имеют право на шанс в собственной стране, которая также должна предоставить им богатый набор подделанных под чужое тряпок, жратвы, фривольных журналов, желтой прессы и т. п. А чтобы этот шанс состоялся, надо разрушить все «свое» до основания — включая несущие опоры государственности. Потом оказалось, что шанс использовала узкая и сплоченная группировка, соблазненная не успешностью Запада, а картиной разложения собственного государства, которое они грызли с остервенением трупных червей. Сработала психология падальщика, доселе угнетенная и задвинутая силой государства на задворки общественной жизни.

Первыми в класс падальщиков-ксенофилов перешли журналисты, развязавшие массированную пропаганду ксенофилии и «хлевных интересов», об опасности которых предупреждал еще Салтыков-Щедрин. Он писал, что в случае торжества этих интересов мы будем «валить навоз во щи» и в итоге «нас вша заест». Так оно и получилось. Журналистика напрочь лишилась нравственных норм, задач исследования жизни и стала подобна проституции. Ксенофильская журналистика и теперь, после катастрофы хлопотливо опорочит все «свое» и принимает такое задание как профессиональный долг. Долгом теперь считается оправдывать свою зарплату самыми гнусными выдумками и издевательствами над всем, что еще служит России. Это поветрие добралось и до заразившихся либерализмом православных публицистов, которых профессия обязала больше, чем вера.

Вторыми поставщиками класса падальщиков стала советская интеллигенция, вдруг обнаружившая страстное желание быть признанной совокупностью личностей. Не имея для этого никаких оснований, слой вчерашних троечников, получавших более чем скромные зарплаты за свои более чем скромные трудовые подвиги и совсем никудышные способности, объявил теперь, что интерес каждого выше интересов всех вместе. Неучи, невежи и тунеядцы стали выбиваться в первые ряды, как только поняли, что тут можно брать голосом, нахрапом, наглостью. Ксенофилия двинула интеллигенцию на митинги, а после митинговых страстей в ней осталась одна только злоба на Россию.

Падальщики-ксенофилы и теперь суетятся не покладая рук, но уже хитрее — скрываясь за патриотической риторикой. Замечательный русский философ А.Ф.Лосев писал, что «спецификум либерального “противоречия” заключается в том, что либерализм весь живет на счет известного политически-экономического и культурно-социального режима и в то же время систематически разрушает его. Конечно, в нем есть нечто новое и самостоятельное, почему он и называется таким именем; но главная его роль — разрушительная, несмотря на то, что либерал весь с головы до ног, и культурно, и экономически, и политически, вскормлен тем самым режимом, который он разрушает, и весь целиком стоит на плоскости этого режима».

Главным врагом ксенофилов и падальщиков всегда является суверенное государство и самобытная нация. Страсть к разрушению поддерживается в них убеждением, что либерализм воплотил в себе мечту человечества о личной свободе и торжестве частного интереса над общественным. Им кажется, что они имеют от природы данное право крушить все, что чудится им как препятствие для свободного выражения своих эгоистических взглядов и преследования своих антиобщественных и антигосударственных целей. А коль скоро личного успеха эти неучи и бездари никогда не имеют, их враждебность становится патологической. Зато ксенофилия — это их «позитивная» программа. То есть, их «позитив» — полное уничтожение в России всего русского, включая русский менталитет и русский антропологический тип. Последнему предназначается рабская функция, работа на чужаков.

Либералы утверждают, что модель западной цивилизации — демократия, рынок и частная собственность — завоевывает мир. И эта чужая цивилизация становится для них родной и любимой. Поэтому с экстремистской безжалостностью отторгается, отбрасывается и дискредитируется все еще недавно «свое», народное, историческое, русское.

Бердяев писал: «Всякий раз, когда свергается иерархический строй, когда хотят освободить личность от всякой дисциплины государства и культуры, подымается звериный хаос, истребляется личность, убивается образ человека. Свобода личности всегда имеет своим коррелятивом тысячелетнюю дисциплину сложной культуры, претворяющей хаос в космос»

Озверевшие ксенофилы хотят вовсе не иной системы государства и общества. Для них именно хаос является формой жизни — в иной ситуации ксенофилия не распространяется. Именно поэтому подспудно этот человеческий тип всегда стремится сломать все формы стабильной жизни. «Хорошо там, где нас нет» — эта шутка у них переходит в кредо. Поэтому там, где они есть, им все нехорошо, а где их нет — все кажется привлекательным.

Дисциплина местного порядка, принципы местной традиции — все это ксенофилам кажется обременительным, противоестественным, абсурдным, а те, кто не хочет или не решается поднять руку на собственную страну, на собственный род, на культуру — какими-то недочеловеками, ксенофобами. Право на вражду, право на ненависть они признают только по отношению к собственному народу.

Им хочется все уравнять — сделать народы похожими на некий несуществующий образец, а для этого — все смешать и спутать. Причем степень одинаковости, степень приближенности к выдуманному антропологическому типу (при одновременной похожести на некоего усредненного «чужака», взятого за образец на Западе) предложено даже отождествить со степенью цивилизованности.