Читать онлайн «Украинское национальное движение. УССР. 1920–1930-е годы». Страница 76

Всецело отдавая себе отчет в опасности проникновения националистических идей в крестьянство, большевики оставляли для них лазейку в виде украинской церкви и даже первое время стремились ее сохранить. Так, на заседании антирелигиозной комиссии при ЦК КП(б)У 24 мая 1924 г. подчеркивалось, что при поддержке обновленческих объединений, которые считались орудием по разрушению РПЦ, следовало вести себя осторожно, чтобы не дать автокефалистам повода обвинить советскую власть «в поддержке русской церкви (пусть и обновленческой. – А. М.) против украинской». Опасения не были беспочвенными: среди ответственных работников на местах имелась тенденция поддерживать русские церкви против украинских[733]. Не желая торопить события, большевики методично вели работу по расколу УАПЦ, установлению над ней контроля и ее разложению изнутри[734].

По мере укрепления положения советской власти на селе, привлечения на свою сторону интеллигенции, по мере того, как теряла свое былое единство и мощь РПЦ, большевики начали переходить к активным действиям в отношении автокефальной церкви, используя в качестве главного обвинения ее национальную «подкладку». Национальный фактор затруднял работу спецслужб по ее расколу. Еще в 1926 г. чекисты признавали, что, хотя у них имелись агенты – осведомители в ВПЦР, она проводила собственную линию, в то время как прочие раскольнические организации, возникшие на «теле» бывшей РПЦ (речь не шла о «тихоновцах»), еще и делали по их «указанию церковную политику»[735]. Впрочем, работа по разложению УАПЦ продвигалась хотя медленно, но верно. Большевикам удалось создать две организации (упоминавшийся БОПУПАЦ и Братство членов УАПЦ «Дияльно-Христова церква»), выделившиеся из УАПЦ и находившиеся с ее руководством в крайне натянутых отношениях. При их создании было использовано недовольство некоторых епископов верхушкой Всеукраинской рады (В. Потиенко, В. Чеховским), митрополитом и их политикой, которая, по мнению оппозиционеров, мешала нормализации отношений с властями. В частности, не был зарегистрирован статут УАПЦ, не давалось разрешение на созыв нового собора[736]. Но главное, деятельностью ВПЦР недовольны были коммунисты – ее лидеры мешали установлению контроля над УАПЦ.

1926 г. стал переломным в жизни автокефальной церкви. Среди автокефалистов начались аресты, в том числе лидеров церкви (В. Липковского, В. Потиенко, А. Ярещенко), ВПЦР была объявлена нелегальным органом, а ее помещение опечатано. ГПУ потребовало вычистить из нее антисоветские элементы[737]. Обвинения были классическими: связь с эмиграцией, политиканство антисоветского и националистического толка. Для преодоления кризиса и спасения церковной жизни с подачи властей в сентябре того же года в Киеве состоялось Совещание представителей всех епархий УАПЦ, которое должно было дать оценку деятельности ВПЦР[738]. Совещание выразило полную лояльность советской власти и признало все выдвинутые против ВПЦР обвинения. Состав ее был переизбран. В результате в декабре был утвержден Статут УАПЦ, но ее деятельность попала под контроль государства. Следующий шаг по ликвидации остатков ее независимости был предпринят осенью 1927 г. на специально созванном II соборе УАПЦ. Перед собором встал вопрос об избрании нового митрополита и осуждении деятельности В. Липковского. Правда, за контрреволюционную деятельность он осужден не был, но собор снял с него митрополичье бремя «по объективным причинам»[739], чем вызвал страшное недовольство В. Липковского. Во главе церкви встали новый митрополит (Николай Борецкий) и новая ВПЦР.

После этого на несколько лет жизнь УАПЦ вошла в относительно спокойное русло. Хотя она испытывала на себе постоянное давление (обвинения в прессе, периодические аресты ее членов), но кампаний, подобных той, что была в 1926–1927 гг., не было вплоть до «великого перелома» 1930 г. Большевики выполнили свою задачу: УАПЦ была поставлена под контроль и шла по пути внутреннего разложения. Интересно отметить, что удар по ней по времени совпал с началом «литературной дискуссии» и борьбы с украинским национальным уклоном. Эти явления стали звеньями одной цепи и свидетельствовали о начале смены приоритетов в национальной политике и отношении к украинскому движению и «низовой» украинизации. О том, что УАПЦ стала заложницей национального фактора, свидетельствовало постоянное «замаливание грехов» ее новым руководством. Оно открещивалось от позиции своих предшественников – «зубров» церковной независимости, трактовавших автокефалию как абсолютную самостоятельность «не церкви украинской, а украинского народа» и стремившихся возродить его как «нацию». Новое руководство обещало преодолеть прежние ошибки и особенно уклон в национальном вопросе[740]. Но это уже ничего не могло изменить. Дальнейшая судьба УАПЦ полностью отразила судьбу украинского национального движения.

Строительство нации, конечно, не сводилось только к деятельности культурно-просветительских и прочих организаций и работе с населением. Насколько можно судить, и «культурная работа», и деятельность УАПЦ, как и прочие направления, по которым велось строительство национальной общности, включали в себя противодействие любым другим идеологиям, стремящимся утвердиться среди того же населения. К таковым, конечно, относилась коммунистическая идеология. Но, понимая невозможность и нежелательность борьбы со стоящим за ней государством, адепты национального движения поневоле были вынуждены мириться с ней и подстраиваться под нее. Они даже рассчитывали использовать свою лояльность к режиму для достижения поставленных целей.

К тому же со временем стало ясно, что менялась психология масс. Особенно это касалось молодежи, которая росла в новой обстановке и воспитывалась в советской школе. У националистов не оставалось иного пути, кроме как мимикрировать под советские «цвета». Члены подпольной учительской группировки (Волынь), целями которой были «Украинская крестьянская республика» и «Украина для украинцев», а наиболее приемлемыми методами борьбы – восстание и теракты, считали необходимым изучать (помимо Шевченко) труды Маркса, Энгельса и Ленина. «Почитание Ленина, – поясняли они на допросе, – будет доказывать, что мы не придерживаемся буржуазных взглядов, и привлечет к нам массы»[741]. Их объяснение весьма красноречиво говорит о настроениях крестьянства.

Но коммунистическая идеология была не единственной, которая противодействовала украинским националистам. На пути распространения украинской идентичности и украинских национальных ценностей продолжал стоять «русский конкурент». И пусть идеология общерусскости отвергалась новой властью и не рассматривалась ею как объединяющая и модернизационно-преобразующая, пусть она не имела вида теоретической концепции и существовала на уровне массового сознания, чувств, эмоций, ценностных ориентаций, пусть уже не носила наступательного характера, но именно она была главным препятствием на пути окончательного утверждения украинского проекта.

Советская власть и наличие «единственно правильной» идеологии не могли остановить начавшуюся еще в XIX в. борьбу идентичностей, поскольку «социальное» и «национальное» лежат в разных плоскостях общественного бытия и не могут полностью исключать или заменять друг друга. Выработанная большевиками формула, призванная разрешать подобные противоречия – «национальное по форме, социалистическое по содержанию», – могла работать лишь тогда, когда за социалистической составляющей была сила и историческая правда. Исчезли они – и советское, и постсоветское общество оказались один на один с другой частью формулы – «национальное по форме». А поскольку содержание не может (или не смогло) радикально изменить форму, а формы оставались разными, исключающими друг друга, то и события конца XX – начала XXI в. развиваются под лозунгом борьбы украинской и русской культур, национальных идентичностей и мировоззрений.

Это противоборство, получившее в партийных кругах название «борьбы двух культур», заняло все 1920-е гг., особенно громко заявив о себе после принятия на XII съезде РКП(б) нового курса национальной политики, направленного, помимо прочего, на поддержку национальных культур и всемерное содействие их развитию. Политика украинизации не только способствовала активизации культурного и национального строительства, но и подразумевала борьбу со всем, что этому препятствовало, то есть все с тем же общерусским сознанием, общерусской системой ценностей и неразрывно связанным с ними положением русского языка и русской культуры. Любое противодействие украинизации общественной жизни, культуры, искусства, госаппарата, партии и т. д., равно как и его обратная сторона – наличие государственнических взглядов, подразумевавших приоритетность интересов Союза ССР перед интересами отдельных республик, рассматривалось как великорусский, великодержавный шовинизм. С ним надо было вести непримиримую борьбу, публично изобличать его носителей и выкорчевывать его малейшие проявления. А «бой не на жизнь, а на смерть» великорусскому шовинизму объявил сам создатель пролетарского государства[742].