Читать онлайн «Визуальное народоведение империи, или «Увидеть русского дано не каждому»». Страница 67

Очевидно, столь одобрительная реакция порождалась потребностью отечественного художественного цеха в социальной рекламе. На рубеже XVIII–XIX вв. возникающее довольно эпизодически противопоставление творчества «русских» (в смысле «отечественных») и «нерусских» (в смысле «чужестранных») художников провоцировалось коммерческой конкуренцией. Свидетельства тому дают биографические тексты конкретных живописцев, например И.И. Теребенева[698]. Такое разделение стало возможным лишь тогда, когда Академия выпустила достаточное количество профессиональных художников. Постепенно они стали требовать от официальных властей установления режима протекционизма для российских («русских») специалистов. Россияне сетовали на неоправданно высокие доходы иностранных конкурентов, на их умение устраивать коммерческие дела благодаря знанию французского и немецкого языков, находить частные заказы у знати[699]. Впрочем, грань между «русскими» и «нерусскими» художниками была тогда вполне проходимой. «Русским» считался человек российского подданства или хотя бы долгое время живущий в России. Противоречие снималось риторической формулой: «Иностранец, нашедший свою родину в России».

Но если в случае с инициативой Свиньина мы имеем дело с благодарностью современников и с его собственными упоминаниями о борьбе (главным образом – с нежеланием российских элит приобретать отечественную художественную продукцию), то в случае с проектом В.И. Григоровича все обстояло драматичнее и задокументировано с протокольной точностью. Опубликованные на страницах «Журнала изящных искусств» – издания, посвященного профессиональной критике произведений искусства (то есть обращенного к членам российского художественного цеха), – письма противостоящих сторон позволяют увидеть острую борьбу за право определять политику видения.

Василий Иванович Григорович не был членом Академии. Сын полтавского помещика, он окончил Киевскую духовную академию, служил в почтовой конторе, а с 1812 г. – в особенной канцелярии Министерства полиции. Когда в 1822 г. он обратился с проектом издания к графу Д.А. Гурьеву, Григорович служил в Петербурге экспедитором 3-го Отделения С.Е.И.В. канцелярии[700]. Несмотря на то что он брал частные уроки в Академии художеств, его образование и чиновный статус были слишком незначительными в глазах профессоров искусств. Это отразилось на их отношении к издаваемому им журналу.

В проект «Журнала изящных искусств» (1823–1825) входила публикация переводных произведений по теории искусства. Однако, в отличие от академических учебников, издатель намеревался тщательно отбирать из западной традиции «прогрессивные» интеллектуальные авторитеты и излагать их в популярной форме. Исходя из этого, в программной статье к изданию он заверил, что «будет совершенно следовать Винкельману, коего творение справедливо почитается одним из превосходнейших произведений глубокой учености и тонкого вкуса»[701]. Речь шла об основателе эстетической теории «прекрасного» и «типичного» в искусстве И.И. Вилькельмане (1717–1768), ключевой фигуре неоклассицистского движения.

Кроме трудов по теории искусства в «Журнале» планировалось публиковать исторические и этнографические сведения об обычаях, обрядах и костюмах «древних и новых» народов; литературные произведения, «касающиеся до художеств»; биографии художников и меценатов. Специальная рубрика предназначалась для обзора развития искусства в России. Там же предполагалось помещать «сведения, могущие служить материалами для истории художеств в России, как то: о начале оных, постепенном ходе и нынешнем состоянии; любопытнейшие известия о старинных и ныне живущих наших художниках и их произведениях; отечественной древности»[702]. И, наконец, последний раздел посвящался критике или «разбору древних и новейших произведений». В целом журнал предназначался «для распространения правильных (подчиненных правилам. – Е.В.) понятий об Изящных Искусствах» среди зрителей и художников[703]. На это он получил от правительства 8000 руб. на 1823 г. По признанию исследователей, это был один из самых стильных в дизайнерском и в литературном отношении журналов того времени[704]. А ведь Григорович издавал его практически в одиночку.

В духе академических наставлений в первом же номере Григорович заявил о социальной роли искусства («художеств») в современном мире – управлять человеческими страстями. Соответственно, в художественных образах он видел средство реализации просветительских намерений власти. Возможности для такого воздействия, по мнению издателя, заложены в самой природе визуальной культуры: ведь «удовольствие есть первейшая и сильнейшая пружина человеческих поступков»[705]. Доставляя удовольствие, можно внушать человеку необходимость выполнения обязанностей и контролировать его поведение.

В отличие от людей власти, «критик», по мнению Григоровича, это тот, кто «имеет суждение» и кто посредством знания устанавливает новые культурные иерархии. Его задача – «открывать истинное достоинство, чтобы представлять разницу между прекрасным и посредственным и показывать погрешности… словом, чтобы обнаруживать и возвышать истинные дарования»[706]. Согласно Григоровичу, для этого не требуется быть членом цеха и иметь регалии. В конце концов, чтобы судить о литературе, достаточно быть только читателем. Похоже, Григорович отстаивал буржуазный тип художественных отношений, при которых зритель мог участвовать в оценке произведения искусства. Коммерческий спрос и суждение зрителей, по его мнению, служили лучшими показателями качества художественного изделия: «Публика, одобряя или осуждая… труды Художников, определяет им цену без пристрастия и без снисхождения, потому что она смотрит не на лица, но на вещи, ими произведенные»[707].

Вдохновляя российских художников, Григорович уверял, что для расцвета искусств не требуется уходящая в древность традиция[708]. И если, в отличие от науки, искусство не нуждается в ней, то у местных живописцев есть реальный шанс претендовать на почетное место в европейском искусстве, на то, чтобы учредить в нем особый «Русский вкус» или «Русскую школу». Такая претензия побудила его предложить читателям создать собственные правила художественного производства. Возможность соучастия в их разработке обосновывалась намерением Григоровича не только судить об имеющемся, но и определять пути развития, разъяснять отечественным живописцам их возможности, указывать, что и как им делать для того, чтобы создать собственную школу и стать самодостаточными.

Характерно, что первым условием реализации задуманного проекта издатель считал заключение с читателем соглашения о языке. Для создания локального художественного канона издателю была нужна ненарушаемая конвенция о нормах видения и оценки. Кроме того, предпринятая им рационализация художественного мира потребовала не только референтной теоретической рамки, но и введения вербальных категорий, посредством которых было бы возможно описывать и анализировать визуальные образы в пространстве текста. Поэтому он нудно и методично оговаривал каждое понятие, каждый используемый термин, объяснял, что и почему будет почитаться красивым, прекрасным или неприятным, что есть «изображение» и в чем его отличие от «подражания»[709], какие правила неукоснительны для художника, а какие «подлежат произволу»[710].

При том что основу его словаря составляли термины, заимствованные из академических учебников, в нем появились и новые концепты, например: вместо термина «приятность» он использовал слово «прекрасное», вместо «красота» – «приятное»[711]. В других случаях критик вносил в профессиональные термины существенные семантические изменения. Например, «костюмы» по Григоровичу – это визуальные знаки, позволяющие идентифицировать время и место действия и персонажей рисунка, то есть «угадать» их особенности[712]. Само по себе такое определение соответствует трактату Пиля[713]. Различие состояло в том, что Григорович требовал от рисовальщика костюмов аутентичности.

Подготовив таким образом инструментарий описания художественного мира, Григорович смог с его помощью приступить к изменению этого мира, то есть к его совершенствованию. На страницах печатного издания он «ставил руку» русского художника указаниями на достоинства и недостатки его творений[714]. Такая претензия, конечно, была узурпацией власти академических мастеров. Оценка художественной продукции давала Григоровичу возможность вторгаться в процесс ее производства, утверждать альтернативные ценности. Например, о пейзажах С. Щедрина он говорил, что их прелесть заключена в том, что «это отпечатки с натуры, весьма близкие. Воздух, дальность, строения, деревья, зелень, люди, все у него имеет жизнь, все нарисовано, все написано со вниманием, со вкусом»[715]. В словаре «Журнала изящных искусств» «внимание» значило учет перспективных искажений, а «вкус» – знание и соблюдение художественных правил.