Читать онлайн «Преданная демократия. СССР и неформалы (1986-1989 г.г.)». Страница 42

В 20-х числах февраля 1988 года грянули армянские волнения и Сумгаит. Средневековый погром в ответ на стремление другого народа к воссоединению определил симпатии «общинников»: «Несмотря на определенные черты национализма (скажем, миф о громадной пантюрксистской, панисламской всесоюзной мафии, ставящей целью уничтожение всех православных и так далее), нельзя не восхищаться высокой сознательностью и организованностью армянского народа, выступившего за проведение в жизнь права наций на самоопределение…»[120] В «Общину» вступил участник армянского национального движения в Москве К. Саакян, и социалисты стали помогать армянскому движению своими информационными и пропагандистскими каналами. Они не были исключением, и битву за общественное мнение России выиграла армянская сторона. Пример Армении оживил стремление к выходу на улицу.

Тем временем «Гражданское достоинство» не оставляло попыток продавить Краснопресненский райисполком. Была подана новая заявка на 5 марта – день смерти Сталина. Опять отказ пришел в день митинга, что выглядело провокацией – люди уже оповещены. «Отказ был мотивирован тем, что лозунги, выдвигаемые демонстрантами („Гласность – гарантия против реставрации сталинизма“, „Дальнейшая демократизация общественной и политической жизни в СССР“), носят якобы антиобщественный характер и вредят делу демократизации в нашей стране»[121]. Лидеры «Гражданского достоинства» опять оказались в глупом положении. Соль на раны им сыпало то, что более радикальные группы («Демократия и гуманизм» и «Перестройка-88») на Октябрьской площади провели в день смерти Сталина несанкционированную сходку под лозунгами: «Полная десталинизация общества», «Воздвигнуть памятник жертвам репрессий». Начать митинг не удалось, но это и не входило в планы будущих «дээсовцев». Несколько десятков неформалов время от времени поднимали лозунги и пытались что-то сказать, после чего тут же препровождались в милицейский автобус. За этим наблюдало несколько сот прохожих. Так формировалась «дээсовская» культура митингов, где сами действия милиции являются важнейшим средством агитации.

«Площадь была запружена снегоочистительной техникой, в момент проведения акции в центре площади было организовано принятие присяги военным училищем. На площади присутствовало достаточное количество корреспондентов иностранных газет и телевидения, в том числе представители венгерского телевидения. Задержание демонстрантов продолжалось около полутора часов (ушло три неполных автобуса). Милиция, как сообщается, вела себя достаточно вежливо, никаких грубых инцидентов не происходило»[122]. «Ни лозунгов, ничего похожего на них видно не было, однако все суетились, переходили с места на место, а милиционеры орали в мегафоны, требуя от всех „разойтись“[123].

Инициаторов легального митинга, которые заявили, что 7 марта проведут «гражданскую панихиду» по жертвам сталинизма, вызвали в Комитет молодежных организаций, который стал теперь главным каналом переговоров с лояльными неформалами. Председатель комитета В. Баженов (совсем недавно – секретарь МГК ВЛКСМ) и функционер МГК КПСС Ландратов «заявили, что им не нравится „митинговый террор“, развязанный общественными клубами, то есть стремление организовывать митинги и демонстрации „по всяким поводам“[124]. «Террор» на деле был направлен против митинговых инициатив – все политические заявки зарубались на корню. В конце концов власти просто пережали – не давая неформалам никакой возможности выступить легально, не используя придуманный Ельциным рычаг регулирования митинговой активности с помощью «временных правил», «закрыв заглушку», власти толкнули неформалов на путь взлома легальности, самозахватного уличного выступления. После волны выступлений мая – августа 1988-го справиться с митинговым половодьем КПСС уже не смогла.

7 марта «Гражданское достоинство» провело молчаливое шествие – «День поминовения жертв сталинских репрессий» у Краснопресненского парка. В шествии приняли участие и фсоковцы. Сотрудники в штатском следили, чтобы никто не произносил речей, топтали свечи, зажженные на снегу.

В это время стала зреть идея, что нужно провести крупную уличную акцию без разрешения властей. Причем так, чтобы ее нельзя было бы сразу разогнать, чтобы прохожие могли вступить в общение с неформалами на политические темы. Своего рода Гайд-парк в центре Москвы. Но для этого нужно было найти союзников, чтобы на улицы вышла сразу значительная масса неформалов. Идеологически близкие «Гражданскому достоинству» «Демократия и гуманизм» и «Перестройка-88» для этого не подходили – их стиль выступлений не был рассчитан на диалог с населением, скорее – на эпатаж. На поиск союзников ушло два месяца, и ими оказались «общинники».

Симпатия двух групп основывалась не на идеологии (которая была совершенно разной), а на близости стиля, социально-психологической среды. Это были две классические неформальные группы, и когда неформальное движение оказалось на подъеме, они вышли на первый план.

Вспоминает лидер «Гражданского достоинства» В. Золотарев: «Познакомившись на августовской встрече, мы подружились. Я понимаю, почему это произошло: их главный идеолог Андрей Исаев был очень похож на меня своей энергетикой. Мы нашли друг в друге схожие души и стали общаться. Другой лидер – Шура Шубин – был спокойней. Он, по-моему, и старше нас был»[125].

Были там и прикольные ребята. Словом, нам всем друг с другом было хорошо, и различие во взглядах нам не мешало. Мы были единственными на этом поле, кто был равен друг другу по тому внутреннему потенциалу, который Гумилев называл бы пассионарностью»[126].

Внутреннее строение двух групп тоже было очень близким. В. Золотарев рассказывает о своих товарищах по «Гражданскому достоинству»: «Они не признавали меня лидером, хотя де-факто я им был. (Тогда даже писали: „Гражданское достоинство“ Виктора Золотарева».) Например, Толя Папп, который был намного старше, не мог не оценивать критически некоторые проявления моей экспансивности. (Речь идет о том, что я постоянно во всем хотел принять участие, так как реально был лидером этого процесса.) И Шура Верховский по своей натуре был более раздумчив. Если возникала альтернатива: сделать что-то или не сделать, я заявлял: «Конечно, нужно сделать». А Шура говорил: «Нет, сначала это нужно обсудить». Так что и я ощущал себя лидером (и был таковым), и они себя ощущали лидерами (но не соревновались со мной в этом качестве). Они совершенно справедливо тоже считали себя отцами-основателями этого процесса, но при этом не проявляли готовности действовать так, как я. А вот моя сестра вполне соответствовала мне по уровню эмоциональности и даже порой превосходила. В ее биографии, например, есть эпизод, когда она на Арбате залезла на фонарь и стала оттуда кидать в толпу прокламации и что-то кричать. Изначально этот стиль был присущ мне. А они занимали критическо-трезвомыслящую позицию»[127]. Это – практически калька отношений между мной и Исаевым, которая помогала находить эффективные решения между его «авантюризмом» и моим «поссибилизмом».

Весной 1988 года в обеих группах созрел консенсус двух «фракций» о необходимости прорыва на улицу. Но не любого шумного выступления, а такого, которое запустит процесс массового общения, вовлекающего в движение людей с улицы.

ПОСЛЕ ТОГО КАК реформаторы в руководстве КПСС, воспользовавшись письмом Нины Андреевой, нанесли новый идеологический удар по консервативному крылу партии, начался прилив нового актива в неформальные организации. Начался, по выражению «общинников», «второй призыв в неформальное движение»[128]. Неофиты 1988 года, которые уже в 1989-м стали ветеранами демократического движения, в массе своей меньше интересовались конструктивной программой преобразований общества. Идеологи федерации, чувствуя, что перед ними открылось благодатное поле для пропаганды, принялись убеждать новичков в правоте именно их идей, а не демократически окрашенных марксистско-ленинских стереотипов. Эта работа давала быстрые всходы в среде молодежи, но взрослые люди со сформировавшимися стереотипами отмахивались от идеологических построений и искали действия, которое может нанести «поражение бюрократам». Напрасно «общинники» убеждали второе поколение неформалов в том, что для преодоления бюрократии необходима сложная конструктивная работа по вытеснению управления самоуправлением. В общественном движении набирали силу стереотипы, распространенные в общественном сознании со времен начала перестройки: достаточно отстранить от власти нынешнюю бюрократию – некомпетентную и идеологически догматичную. В итоге на смену политическим неформалам придет популистское демократическое движение, ориентированное не на диалог (политические неформалы) или конфронтацию (диссиденты, будущие «дээсовцы») с номенклатурой, а на организационное слияние с «демократической номенклатурой». Вскоре начнется бурное формирование новых групп популистского типа, во многом спровоцированное организованной неформалами митинговой кампанией[129].