Читать онлайн «Тайны русской империи». Страница 83

Трудно согласиться с постановкой А.И. Солженицыным проблемы «украинства»: «Не надо, — пишет он, — никак отвечать на их (украинских националистов. — М.С.) накаленную “антимоскальскую” пропаганду. Надо переждать ее как вид душевного заболевания… Их отрезвит сам ход времени, сам многоемкий, своенравный исторический процесс» (с. 81). Подобная позиция мне кажется очень благостным заблуждением, тем более удивительным у борца с коммунизмом. Предложения типа — «переждать, их отрезвит время», мягко говоря, нелогичны. Эти предложения похожи на попытки умиротворить коммунистов в 1917 году перед захватом ими власти или на подобные же действия в отношении национал-социалистов перед началом Второй мировой войны. Украинские националисты загрызут всех подобных миротворцев и воспитают из природных малороссов идеологических «украинцев». Они построят из Малороссии Большую Хорватию и будут не на жизнь, а на смерть бороться с Россией — Большой Сербией.

Украинский национализм и вообще проблема государства «Украина» не политические игрушки, а сложнейшая и опаснейшая проблема для России и для единства русской нации. В самой книге А.И. Солженицына немало очень верных и глубоких мест по этому поводу, например такое: «Америка всемерно поддерживает каждый антирусский импульс Украины. И как не сопоставить: что в огромной дозе Америка прощает Украине (а еще снисходительнее — республикам азиатским: и любое подавление инакомыслия, и любую подтасовку голосования) — того и в малой дозе не прощает Белоруссии, разломно обрушивается на самые робкие попытки объединения ее с Россией. А потому что Белоруссия нарушает общий план и разваливает идею “Черноморско-Балтийского союза”, от Эстонии до Крыма, “санитарный кордон» против России” (с. 32).

В данном вопросе хорошая идея А.И. Солженицына о разделе территории по этническому составу никак не применима. Иначе мы встаем на позицию «украинских» националистов, что русские и украинцы разные нации. Это такой же отказ от политической и государственной борьбы, как и в случае с Чечней, которую Солженицын предлагает отделить от России (исключая лишь казачьи территории левобережья Терека). «Отпуск Чечни, — пишет он, — был бы оздоровляющим отъемом больного члена — и укреплением России» (с. 87). По признаку больного члена сейчас, к сожалению, можно распустить всю страну, в ней более или менее все члены больны. Все больное надо лечить, а не отчленять.

То же и с проблемой Курильских островов (которые, он считает, нужно отдать Японии), так же как и по поводу других земель, сейчас отделившихся от нас. Сегодня мы слабы, завтра все переменится. На основании того, что отданы огромные земли Малороссии и Туркестана, не отдают небольшие Курильские острова. Абсолютно неважно, что напишут историки. «Наши» ли они или «не наши» — по историческим документам абсолютно ничего не значит, если мы можем их отстоять силой. Отдавать не надо ни много, ни мало. Никого уступками в друзья не купишь.

Пафос предлагаемой сегодня Солженицыным национальной политики сродни построениям Михаила Осиповича Меньшикова. «Истинная цель, — писал М.О. Меньшиков, — русского национализма не в том, чтобы обрусить чуждые племена (задача мечтательная и для нас непосильная), но в том, чтобы обезопасить их для себя, а для этого есть одно лишь средство — оттеснить инородческий наплыв, выжать его из своего тела, заставить уйти восвояси… цель русского национализма, как я его понимаю: очистить Россию от инородческих нашествий и водворить маленькие народы на их собственной родине»{344}.

О том же свидетельствуют данные, приводимые Солженицыным об инородцах в России: «Для русских беженцев, — пишет он, — не было жилья и работы, для “братьев с Кавказа” — все открыто. Одних азербайджанцев, непрерывно мигрирующих в Россию, уже к 1989 было до 300 тыс., а к 1996 — более двух с половиной миллионов (с широким разливом по России). (Переселение имело такую предысторию. По сравнению переписей 1979 и 1989 за тот период в РСФСР численность киргизов увеличилась на 178%, азербайджанцев — на 124, таджиков — на 114, узбеков — на 76, туркмен — на 73)… Страны СНГ объявили себя именно национальными государствами, в этом самоизъявлении есть своя ответственность, и она раскладывается на каждого члена той суверенной нации: твоя страна, а вне ее ты — иностранец. Из объявления своих независимостей надо же делать и выводы. И Россия, особенно в ее нынешнем трагическом и скудном состоянии, не может принимать без ограничений и стеснений всех желающих ехать к нам из зарубежья, «ближнего» или «дальнего». Выходцы из новопровозглашенных государств СНГ могут рассматриваться в России лишь как иностранцы — и, стало быть, с ограниченным статусом и в гражданской и в экономической деятельности» (с. 72—73).

Катастрофический наплыв в Россию граждан новообразованных «суверенных государств» для русской нации стал сильнейшим экономическим и социальным ударом: «В Таджикистане гражданская война—бегут в Россию таджики. Армения и Азербайджан схватились из-за Карабаха — и армяне, и азербайджанцы, и “еразы” (ереванские азербайджанцы) хлынули на русское раздолье. И сколько с деньгами, и каждая этническая группа сплочена в себе… В одной лишь Московской области к 1997 скопилось 400 тысяч мигрантов из разных стран… И сегодня: во скольких русских областях, городах на руководящих должностях состоят нерусские — в том числе, теперь получается, из иностранных государств, грузины, армяне, азербайджанцы, —увидим ли подобное в новообразованных странах СНГ да даже и в автономиях внутри самой России? Нет, и там и здесь русских поспешно вытесняют; вот где ксенофобия» (с. 74—75,114).

Солженицын глубоко заинтересованно переживает разрушительность современного государственного управления Россией и отрицательно оценивает реальное демократическое руководство страны. О пагубности и безнравственности современной представительной системы он пишет: «Такая (современная. — М.С.) избирательная система отталкивает от выборной борьбы людей скромных, достойных, нравственных, духовно развитых, — то есть лучший уровень в народе, тех людей — мы редко увидим в депутатах» (с. 49). Все это правильно, хотя проблема здесь совсем не в системе избирательной, а в системе самого демократического принципа, которому совершенно не нужны лучшие и достойнейшие люди в представительстве. Демократию вообще не интересует качество, сю правит количество голосов, поданных за ту или иную партию. Поиск истины или правильности того или иного решения — это не забота демократии; законным для нее является лишь то решение, за которое выскажется большинство голосовавших, — дальше этого она не стремится. Нравственный стержень, свойственный личности, не понятен математическому поиску больших чисел.

Демократический принцип очень плохо приспосабливается к национальным особенностям стран, в которых существует. Он, если можно так в данном случае выразиться, космополитичен и стремится к унификации того организма, в который попадает, часто не сообразуясь с невозможностью сочетания своего среднестатистического демократического социального шаблона с многогранной, сформированной веками, структурой национального общества. Эту же мысль, но другими словами выразил великий Н.М. Карамзин: «Я хвалю самодержавие, а не либеральные идеи: то есть хвалю печи зимою в северном климате».

Демократия же предлагает нам жить в неком общечеловеческом стандартном для всех социальном мире, некоем социальном прокрустовом ложе, неизбежно калечащем нацию.

Духовная агрессия сектантства. После поражения в политико-экономической холодной войне в России начинает завоевываться и духовное пространство. Опасность протестантских сект осознается даже нашим сонливым обществом. «Православие и протестантизм в России, — пишет отец Андрей Кураев, —…оказались в состоянии прямой конфронтации… Пока наши богословы занимались “богословием мира”, протестантский мир (прежде всего в США) копил силы для броска в разваленный Советский Союз. К двухтысячному году протестанты намерены создать в России 200 000 своих приходов (у Русской православной церкви во всем СССР к 1988 г. было порядка 11 000 приходов, в 1996 г. их столько же на территории России»{345}.

Такова реальность, грозящая духовным завоеванием нашего Отечества. Протестантские сектанты агрессивны, беззастенчивы, напористы, тоталитарны и прямолинейны. Наше же православие, как правильно пишет о. Андрей, «слишком ненавязчиво, слишком тактично»{346}.

Сектантская энергичность привлекает многих молодых людей, отходящих от советского атеизма и попадающихся на рекламную риторику примитивных сект.

Рассматривая в своей книге вопросы различий христианских конфессий, обвинения, возводимые протестантами на православных в крещении детей, иконопочитании, Евхаристии, о. Андрей шаг за шагом объясняет без всякого озлобления неправду их вероучения по этим вопросам. Православие, возникшее в век апостольский, говорит на языке этой эпохи, эпохи вочеловечивания Иисуса Христа, высшего развития эллинской культуры и римской государственности. Этот язык непонятен ни католичеству с его средневековым миросозерцанием, ни протестантизму с его языком нового времени. Все непонятное страшит, тревожит, не дает покоя, его хочется сделать ясным, похожим на себя. Современность, которой стремятся соответствовать неопротестантские общины, резко контрастирует с бытом и нравственными требованиями православия. «Любой человек, — пишет автор, — замечает в православии (осуждая или восхищаясь) поразительное нежелание сгибаться под ветром современности и перестраиваться по требованиям газет и мод. Православие и есть протест, сквозь двадцать веков пронесший умение дерзить современности… Чтобы принять, исполнить и применить к себе нормы церковно-православной жизни, веры и аскезы, нужно больше решимости, последовательности, я бы сказал — больше настойчивости и дисциплинированности протеста, чем для того, чтобы бегать на “евангельские” посиделки и капустники в дома культуры»{347}.