Читать онлайн «История жирондистов Том I». Страница 113

Двадцать первого сентября в четыре часа вечера король заснул после обеда рядом с принцессами, которые молчали, чтобы не прерывать его сон; в это время муниципальный сановник по имени Любен, в сопровождении конвоя конных жандармов и громогласной толпы народа, явился к подножию башни, чтобы провозгласить уничтожение королевской власти и учреждение республики. Принцессы не хотели будить короля и рассказали ему о прокламации после его пробуждения. «Моя власть, — сказал он королеве с печальной улыбкой, — миновала, как сон, но это был не счастливый сон! Бог даровал мне эту власть; народ ее с меня слагает; пусть Франция будет счастлива, я не стану сожалеть». Вечером того же дня Манюэль пришел навестить пленников. «Вы знаете, — сказал он королю, — что народ установил республиканское правительство?» — «Я это слышал, — ответил король со спокойным равнодушием, — и возносил к Богу мольбы, чтобы республика оказалась подходящей народу. Я никогда не становился между ним и его счастием».

В эту минуту король имел еще при себе свою шпагу, дворянскую привилегию прежней Франции; знаки орденов, главой которых он был, оставались еще приколоты к его костюму. «Вы знаете также, — продолжал Манюэль, — что нация уничтожила эти погремушки. Вам должны были сказать, что нужно снять с себя эти знаки. Вступив в ряды прочих граждан, вы должны быть поставлены наравне с ними. Впрочем, требуйте у нации то, что вам необходимо, нация вам дарует». — «Благодарю вас, — ответил король, — мне ничего не нужно» — и опять спокойно принялся за чтение.

Чтобы избежать насильственного унижения королевского достоинства, Манюэль и комиссары сделали камердинеру короля знак следовать за собой. Они возложили на этого верного слугу обязанность снять орденские знаки с платья короля, когда он разденется на ночь, и отослать в Конвент эти осколки монархии. Король сам отдал Клери приказание об этом. Он не согласился расстаться только с теми знаками, которые получил в колыбели вместе с жизнью и которые, казалось ему, относились больше к его личности, чем к трону.

В конце сентября, в ту минуту, когда король выходил из комнаты королевы, после обеда возвращаясь в свое помещение, шесть муниципальных офицеров приехали в Тампль. Они прочитали королю постановление Коммуны, предписывавшее перевести его в большую башню и совершенно изолировать от остального семейства. Королева, принцесса Елизавета, дети, сжимая короля в объятиях и покрывая его руки поцелуями и слезами, напрасно старались смягчить муниципалов.

Король, вырванный из объятий плачущей семьи, был отведен в помещение, назначенное ему в большой башне. Рабочие еще продолжали там ремонт. Кровать и стул, поставленные среди разрытой земли, щебня, досок и кирпичей, составляли всю меблировку комнаты.

Кусок хлеба и графин воды, в которую выжали сок лимона, составляли в этот день завтрак, принесенный королю. Людовик XVI подошел к своему слуге, разломил хлеб и отдал Клери половину. «Они забыли, что нас двое, — сказал король, — но я не забываю этого». Клери отказывался; король настаивал. Наконец слуга взял половину хлеба. Слезы оросили кусок, который он поднес ко рту. Король видел эти слезы и не мог удержать своих. Вот так, в слезах, они молча ели этот хлеб, эмблему печали.

Король умолял сообщить ему о жене и детях и доставить несколько книг по истории и религиозной философии.

Сотрудник муниципалитета, к которому король обратился, более человеколюбивый, чем другие, посоветовался со своими товарищами и уговорил их выполнить поручение. Королева провела ночь среди рыданий, в своей комнате, в объятиях сестры и дочери. Принцессы, бросившись на колени перед чиновниками, заклинали их позволить оставаться с королем по крайней мере в течение нескольких мгновений дня и в часы принятия пищи. Слезы, катившиеся из их глаз, составляли всемогущее подкрепление этим мольбам. «Ну, сегодня пусть они отобедают вместе, — сказал муниципальный офицер, — а завтра это решит Коммуна». При этих словах горестные вопли женщин и детей превратились в радостные восклицания и благословения. Члены Коммуны посмотрели друг на друга увлажнившимися глазами; даже Симон вскричал: «Право, эти негодные женщины, пожалуй, и меня заставят плакать!» Потом, обратившись к королеве и как бы стыдясь своей слабости, он прибавил: «Вы не плакали так, когда позволяли убивать народ 10 августа!» — «Ах, народ очень ошибается относительно наших чувств», — отвечала королева.

Узники свиделись в час обеда и более, чем когда-нибудь, поняли, до какой степени несчастье сделало их близкими друг другу. Коммуна не противилась свиданиям пленников ввиду опасения самоубийства королевы. С этой минуты принцессы три раза в день приходили в большую башню, чтобы есть там вместе с королем. Однако чиновники муниципалитета, присутствовавшие при этих свиданиях, уничтожали всю их прелесть, сопротивляясь всяким интимным разговорам узников. Последним строго запретили разговаривать тихо или на иностранных языках. Принцесса Елизавета, забыв об этом распоряжении, сказала брату несколько слов вполголоса и была сильно выбранена. «Секреты тиранов, — сказал ей один из сторожей, — составляют заговоры против народа. Говорите громко или молчите. Нация должна слышать все».

Наличие двух темниц для одной семьи увеличивало для служителей короля возможности обманывать часовых. Клери удалось завязать тайком кое-какие сношения с внешним миром. Ему помогали три человека, служившие прежде на кухне короля в Тюильри, — Тюржи, Маршан и Кретьен, которые под маской патриотизма успели проложить себе доступ в кухни Тампля с целью оказывать там всякого рода услуги своим бывшим господам. Клери, сблизившись с муниципальной стражей и оказывая ей разные мелкие услуги, замечал иногда между ними знаки участия к королевской семье. То через них, то через посредство своей жены, допускавшейся раз в неделю в темницу для свидания с мужем, он передавал записки от принцессы Елизаветы и от королевы лицам, которым они предназначались. Листки, вырванные из молитвенников, принимали на себя излияния их сердец. Такие записки состояли, впрочем, лишь из нескольких слов, предназначенных только для того, чтобы сообщать бывшим друзьям пленниц известия об их положении и осведомляться об участи людей, которых они любили.

Королева тем же способом получила несколько вестей из внешнего мира и сама ответила на них. Эта были фразы с двойным значением; огромные запасы горя и нежности проглядывали тут в каждом слове, а истинный смысл, слов мог быть понят только людьми, привыкшими читать в том сердце, из которого они вырвались.

Клери также удавалось иногда доставлять королю сведения о положении дел общественных: частью из газет, частью с помощью пересказа на ухо, в то время как король вставал и ложился спать и ему нужно было переодеться. Когда и эти средства истощились, друзья узников начали нанимать из уличных крикунов надежных людей и вечером, в часы безмолвия на улицах, под стенами Тампля провозглашались главнейшие события дня. Король, предуведомленный Клери, открывал окно и схватывал на лету известия о декретах Конвента, о победах и поражениях армии, об осуждении и казни своих бывших министров.

Часто, из-за жестокой предумышленности тюремщиков, кровожадные листки, подстрекавшие к убийству короля, оказывались как бы случайно лежащими на его камине. Однажды король прочитал петицию артиллериста, который требовал у Конвента головы тирана, чтобы зарядить ею свою пушку и выстрелить в неприятеля. «Кто же более несчастен, — печально сказал король, прочитав эту петицию, — я или народ, который искушают подобным образом?»

Второй и третий этажи здания, разделенные каждый на четыре комнаты перегородками, были предназначены для королевской семьи и лиц, на которых возложили услужение или надзор. В комнате короля стояли постель, кресло, четыре стула и стол, над камином висело зеркало. Окно, за железной решеткой, забито было по краям дубовыми досками, которые закрывали вид на сады и на город и давали возможность видеть только небо.

Помещение королевы, расположенное над помещением короля, отличалось такой же скудостью света, воздуха и пространства. Мария-Антуанетта спала в одной комнате с дочерью; принцесса Елизавета расположилась рядом, в темной комнате; тюремщик Тизон и его жена — в смежном чулане; муниципальные служащие — в комнате, которая служила одновременно и передней. Принцессы вынуждены были переходить через эту комнату, когда ходили одна к другой. На лестнице, между комнатами короля и королевы, располагались два выхода, где толпились часовые.

Таким был новый дом королевской семьи. Но несмотря на это они радовались тому, что находятся вместе в одних стенах. Эта непродолжительная радость превратилась в слезы вечером того же дня, по получении постановления Коммуны, которым предписывалось отнять дофина у матери и поместить его с королем. Коммуна не хотела, чтобы «сын подпитывался у матери ненавистью к революции».