Читать онлайн «1612. Минин и Пожарский. Преодоление смуты». Страница 41

1920 год. Ленин: «Тому поколению, представителям которого теперь около 50 лет, нельзя рассчитывать, что они увидят коммунистическое общество. До тех пор все это поколение помрет. А то поколение, которому сейчас 15 лет, оно и увидит коммунистическое общество, и само будет строить это общество…».

1934 год. М. И. Калинин: «Нас вдохновляет глубокое убеждение, что победа коммунизма во всем мире будет казаться нам обеспеченной в ближайший период. Я думаю, что мы доживем до этого момента. Близость мировой революции нам доказывает анализ состояния международного положения».

1939 год. Н. А. Вознесенский: «Путь, который прошли народы Советского Союза от капиталистического рабства до победы социализма, потребовал два десятилетия. Всё говорит за то, что для перехода от социализма к коммунизму потребуется более короткий срок. Придет время, когда товарищ Сталин скажет: коммунизму – это уже не завтра, коммунизм – это сегодня».

1957 год. Н. С. Хрущев: «Не только наши потомки, а мы с вами, товарищи, наше поколение советских людей будет жить при коммунизме». А. И. Микоян: «Без тени фантазии и утопических мечтаний Программа [КПСС] рисует конкретный путь, по которому советский народ пойдет к коммунизму». М. А. Суслов: «Цели и задачи, поставленные в новой Программе, своими грандиозными масштабами поражает человеческое воображение. Но наша Программа совершенно реальна, и она будет выполнена с тем же успехом, с каким были выполнены первые две Программы партии». Б. Н. Пономарев: «Программа воспринята сердцем и умом всей партии, всего советского народа, и в этом верный залог того, что она будет выполнена за предстоящее двадцатилетие, что коммунизм в нашей стране будет построен».

Запланированное к 1980 году построение коммунизма никто не отменял. Сменивший Хрущева Брежнев постарался просто забыть это обещание. Вместо него возник «застой» – период, погубивший СССР.

В Коммунистическом манифесте объявлено, что буржуазия неспособно дать рабу даже рабского уровня существования, и это есть свидетельство того, что производительные силы переросли частную собственность, буржуазную форму их использования. А потому надо ожидать всемирной революции – по крайней мере «во всех цивилизованных странах», ибо остается «один только выбор: между голодной смертью и социализмом» (Ф. Энгельс. «Положение рабочего класса в Англии»). Все оказалось «с точностью до наоборот». Социализм получил исторический шаг как раз в промышленно развивающихся странах, где традиции социального партнерства еще не сложились, не выработалась трудовая мораль промышленного рабочего-горожанина. А через несколько десятилетий выяснилось, что капитализм вовсе не страдает дряхлостью – лидерам КПСС пришлось признать, что у капитализма «есть еще немалые резервы» (XXV Съезд КПСС), а потом и вовсе объявить, что дряхлость и застой наблюдаются как раз в оплоте мирового социализма СССР (XXVII Съезд). Последней теоретической уверткой последних российских марксистов (которые исчезли почти мгновенно – вместе с официальной доктриной) было утверждение, что социализм построен-таки в Швеции и ФРГ.

Провалилось и марксистское представление об одновариантности развития: «Страна промышленно более развитая, показывает менее развитой стране лишь картину ее собственного будущего». Оказалось, что человечество образует «мир миров», мир цивилизаций. И только российские «демократы», подцепив марксистский метод, говорили о том, что России надо брать пример с других стран, идущих «магистральной дорогой человечества».

Приведенные выше высказывание не были частным мнением лиц, которым они принадлежали. Это была основа для многолетней пропаганды марксистско-ленинской идеологии. И она была ложной. Более того – лживой. Ибо коммунисты никакого коммунизма строить не собирались. По крайней мере того коммунизма, который был утопической программой Маркса. Но и никакого другого коммунизма (может быть, исключая «сны Веры Павловны» в известном сочинении Чернышевского) в России никто и никогда не декларировал. То есть, вся политика коммунистической партии была именно ложью, а не заблуждением, а марксистская доктрина – ошибочной или зловредной во всей своих основополагающих идеях.

Может быть единственным существенным вкладом марксизма в науку об обществе является развитие теории отчуждения, точнее ее приложение к политэкономии. Кратко эта теория сводится к тому, что присвоение природы вынуждает создавать между природой и человеком цепь посредников – производительные силы, которые функционируют в силу производственных отношений (новой социальной «природы»), отчуждающих человека от им же созданных производительных сил. В результате присвоение природы оказывается ее отчуждением и наоборот. Эти вполне ясные теоретические положения были дополнены Марксом самым яростным экстремизмом, который может предложить политическая философия – требованием свергнуть всю предшествующую философию и без остатка разрушить общественный строй – по крайней мере в промышленно передовых странах. (В этом смысле слова Интернационала «весь мир насилья мы разрушим» относился не к одному только «миру насилья», а именно ко «всему миру».)

Производственные отношения характеризуются тем, что не могут быть присвоены непосредственно, требуя конкретной социально-экономической формы, в которой отношений собственности являются ключевым звеном. И такая форма в современном Марксу обществе характеризовалась, прежде всего, частной собственностью на средства производства. Отношения собственности, превратившись в субъект, присваивали людей, а не люди присваивали свои производительные силы, как собственность. Поэтому раннекапиталистическая форма собственности оказывалась неустранимым посредником между людьми и производительными силами. Казалось, что ослабить рабство людей у ими самими созданных отношений можно только самым радикальным образом – уничтожить эти отношения, уничтожить частную собственность.

Марксизм говорил о том, что исторические формы производственных отношений есть ни что иное, как цепь новых и новых производственных отношений, которые поочередно выступает как новый способ присвоить предмет природы в качестве своей личной собственности. Как пишут авторы книги «После коммунизма», насилие – это способ присвоить чужую личную собственность; закон – способ превратить неупорядоченный грабеж в контролируемую производительную силу; право – способ поставить закон на службу противоречивым интересам класса собственников; деньги – способ приобрести право; капитал – способ произвести деньги. Но здесь цепочка посредников обрывается, поскольку уникальность капитала как производственного отношения состоит в том, что он есть самовоспроизводящееся отношение, есть способ произвести самого себя. Именно поэтому капитал является последней формой отчуждения, на которой сосредоточил свое внимание Маркс.

Все это вполне пригодно для того, чтобы строить вполне реформистскую политическую теорию. Но Маркс пошел иным путем. Не имея возможности видеть пути последовательного снятия отчуждающих свойств с капитала (например, правовых в антитрестовском законодательстве или экологических норм, защищающих нацию как целое), он потребовал, чтобы последний тип отношений был ликвидирован разом и полностью. Марксизм считает, что эту задачу выполнит пролетарская революция, которая осуществит переход к такой системе, где отчуждение будет снято и имманентное развитие производительных сил прекращено, а производственные отношения начнут сознательно регулироваться и потеряют господствующее над человеком положение. Именно такое положение дел, утверждают марксисты, соответствует истинной природе человека. Поэтому освобождение человека от гнета отчужденных производственных отношений есть одновременно и возвращение человеку отчужденной человеческой сущности.

Поскольку частная форма собственности не дает возможности для глобального регулирования производственных отношений (что Ленин поставил под сомнение в своей концепции империализма, которая должна была свидетельствовать о последней дряхлости капиталистических отношений), марксизм ставит задачу ее уничтожения, а значит – овладения неким субъектом всеми доселе частными формами производственных отношений. И хотя под субъектом понимается все человечество и каждый частный человек, реалистичный взгляд говорит о том, что первоначально таким субъектом должна становиться корпорация. Речь идет об обобществлении производительных сил объединившимися индивидами, а такое объединения, как бы не тешили себя марксисты мечтами о мировой революции, не может быть сразу всеобъемлющим. Поэтому логично возникает не только синдикализм, как попытка создать отдельное коммунистическое предприятие (возможное в мало-мальски заметных масштабах лишь в условиях развала государственности, чего и требует анархизм), но и большевизм – насильственное превращение одного из национальных организмов, потерявшего в силу какой-либо случайности иммунитет против революции, в коммунистический механизм – огромный цех с укладом производства не сложнее передовых образцов XIX века.