Читать онлайн «Походы викингов». Страница 55

Вскоре потом Алексей выступил в поход для выручки Диррахия, сильно теснимого герцогом Апулии, Робертом Гвискардом. В этом походе были с Алексеем и варяги. Император решился дать неприятелю решительное сражение, велел варягам спешиться и густым строем идти во главе войска. Гвискард рассчитывал легко расстроить греков и уничтожить весь план Алексея, если бы удалось дружным ударом опрокинуть варягов, страшных не столько числом, сколько своей известной храбростью. Он поручил нанести этот удар Амицету, начальнику одного крыла норманнского войска. Амицет двинулся вперед с сильным отрядом пехоты и конницы. Варяги, которым на греческой земле привелось помериться силой со своими северными братьями, сражались так, что разорвали норманнские ряды и обратили Амицета в бегство. Увлекшись храбростью и пылу первого успеха, они сильно преследовали врага и отделились от греков. Это заметил Роберт Гвискард и в ту же минуту стремительно ударил на варягов, шедших отважно вперед, и отрезал, их от главного войска. Усталые от прежней стычки при их тяжелом вооружении они были подавлены превосходящими силами неприятеля, однако ж до самой смерти отстаивали свою славу и покрыли своими трупами поле битвы. Немногие убежали в ближнюю церковь и взобрались на ее кровлю. Норманны сожгли ее; все уцелевшие от меча, сгорели. Потом греческое войско было разбито, и Алексей бежал.

Одна северная сага упоминает о чудесной победе, одержаной варягами с помощью св. Олафа. Греческий император Киръялакс, предпринял поход в Блакманналанд. Прибыв на Пецинское поле, он встретил войско язычников с многочисленной конницей и огромными телегами; на них были поставлены высокие двери с окошками, из которых можно было отражать нападение. Эти телеги, придвинутые очень близко одна к другой, ограждали стан, сверх того обведенный высоким валом и походивший на крепость, под прикрытием которой расположился неприятель.

Греческое войско было разбито с большим уроном. Киръялакс составил новый строй из франков и флемингов. И эти вернулись с окровавленными головами. Царь очень рассердился на своих воинов, а они говорили: «Пусть он примет варягов, его винные мехи». Царь отвечал на то, что он погубит так свое лучшее сокровище и не пошлет горсть людей, как ни храбры они, против такого многочисленного скопища. Но варяжский вождь, Торир Хельсинг, вмешался в разговор и сказал: «Хотя бы на дороге, по которой пойдут они пылал огонь, я и мои товарищи перескочим через него, лишь бы вы, государь, на будущее время жили спокойно». Царь советовал им сделать благочестивый обет к Олафу и помолиться ему о покрове и защите. Они ударили по рукам, условившись выстроить в Миклагарде церковь во имя св. Олафа на свое иждивение и с помощью других добрых людей. Потом построились, покрылись щитами смело, весело пошли на неприятельский стан. Они ворвались в него и проложили дорогу грекам и франкам, которые, видя успех варягов, спешили помочь им, также проникли в стан и жестоко разбили неприятеля, Весь варяжский отряд состоял только из 450 человек; неприятеля было в 60 раз больше, но при самой первой стычке на них напал такой страх, что все они тотчас же пустились бежать. Их король видел, что какой-то знатный человек на белом коне разъезжал перед варяжскими рядами. Никто другой не видал его.[203]

Весьма вероятно, что это украшенное происшествие в саге указывает на такое же с императором Иоанном Комнином (сын и преемник Алексея, царствовавший с 1119 по 1143 гг.) в походе против печенегов, или так называемых Пацинацких скифов, вышедших из своих жилищ в Подолии и грабивших греческие области. Иоанн нашел печенегов под прикрытием телег и для нападения хотел спешить своих всадников. Войско не соглашалось на то. Тогда император заставил варваров, стоявших возле него с секирами, двинуться вперед и изрубить неприятельские телеги. Они исполнили это, и потом император овладе станом.

Развязка всех сражений обыкновенно зависела от варваров, служивших в греческом войске. Но из этих иноземцев особенно варяги пользовались славой храбрости и воинской опытности. Всегда употребляли их там, где шел самый жаркий бой и где нужна была особенная отвага. Во всех походах, в которых император принимал личное участие, варяги всегда окружали его и защищали знамя империи.

Когда же он находился в столице, варяги составляли стражу при большом императорском дворце и при дверях дворцовых комнат. Они стояли на часах у императорских сокровищ и регалий, которые хранились в особенной комнате большого дворца, называемой «вестиарион».[204] При вошествии на престол нового государя, он отправлялся из дворца в церковь для венчания и миропомазания от патриарха империи; когда проходил потом к алтарю для приобщения святых таинств, его окружали с обеих сторон варяги и 100 благородных юношей.

Варяги провожали государя во всех его путешествиях. Когда приезжал он в укрепленный город, им вручались ключи от городских ворот на все время пребывания их в городе. В день Иоанна Крестителя государь посещал Петровский монастырь; в день Сретения с торжественным крестным ходом он отправлялся во Влахернскую церковь; так же во все другие празднования священных воспоминаний он ездил на богомолье к святым покровителям города. При таких случаях варягами начальствовал их вождь, шедший возле императора, почему и назывался почетным именем Akolutbos, спутник, как лицо, всегда неразлучное с особой государя. В Рождество Христово, которое праздновалось с особенным великолепием, варяги стояли в церкви у столбов и ступеней престола, держа секиры в руках до появления императора; потом обыкновенно клали их себе на плечо. В Вербное воскресенье они принимали участие в расхищении богато украшенной и убранной дарами галерее, которая устраивалась между императорскими комнатами и церковью и после торжества отдавались придворным. В тот же день у государя бывал общественный стол; после высших сановников империи и различных придворных, поочередно приносивших поздравления императору, входили к нему, устроясь по-своему, и варяги, желали ему долгой жизни на своем родном языке и при том взмахивали секирами и скрещивали их со страшным стуком. С такой же торжественностью обедал император в праздники Пасхи и Пятидесятницы; тогда варягам отпускались кушанья с его стола на золотых и серебряных блюдах.

Из византийских писателей мы узнаем, что греки не без зависти смотрели на доверие и высокую благосклонность императора к этим полудикарям, которые «не говорили, а скорее плевали из уст, которых греческий язык походил на дикое эхо военных песен, отражаемое устами их родины». С неудовольствием также видели, что «эти варвары, по щедрости государя, получают столько денег и драгоценностей, сколько прилично было бы иметь лучшим людям из благороднейших народов».

Варяги, возвращавшиеся из греческой службы, рассказывали про тамошний обычай, что, по кончине императора, они могли ходить по всем его дворцам, в которых сохранялись его сокровища, и при этом случае имели право брать себе все, сколько могли унести в память своей службы при покойном государе. Это называлось poluta swarf. Сага рассказывает, что Харальд Хардраде, воротившийся на север с великим богатством, три раза принимал участие в таких прогулках.[205] Говорили, что норманны, желавшие. служить в Миклагарде (Греции), получали очень много всякого добра.

Все, приходившие оттуда, рассказывали о пышном императорском дворе и огромном казнохранилище, описывали его войска, устройство и вооружение и приносили много других известий о чудесах Востока. Они видели прекрасные произведения искусства, украшавшие конное ристалище (ипподром), и замысловатые игры, которые давали на этой пышной арене, подобно прежним играм цирка в Риме. Восточные императоры собрали в ипподром все, оставшееся от римской и греческой древности. Тут можно было видеть истуканов богов и обоготворенных героев Древнего Рима и Греции. Посреди этих великих памятников древнего искусства канатные плясуны делали свои воздушные скачки; вольтижеры показывали удивительную легкость; дикие звери и птицы бились друг с другом. Тут же пступали в состязание лошади, запряженные в богатые и дорогие колесницы. Разделяясь на стороны, соперники, одетые в синее, зеленое, белое и красное платье, с разных сторон выезжали на арену через медные ворота ипподрома, украшенные таинственными надписями, и вдруг неслись из-за барьера к столбу, поставленному в середине ярены, означая восхождение солнца своим бегом и движениями; семь раз они объезжали вокруг столпа, подражая течению планет. Пока еще цвета одежды ездоков не приняли политического и не утратили первоначального значения, они изображали четыре враждующие стихии или, по другому мнению, четыре времени года. Высокая стена окружала огромную площадь ипподрома. Вокруг сидели зрители на скамьях, устроенных в виде уступов. Для императора поставлен был престол. Горело освещение, сжигались потешные огни, музыка полного хора тешила слух, глазами со исех сторон встречалась многочисленная толпа; тут было собрано все, что только могла представить великого и пышного богатая Византия.