Читать онлайн «Повседневная жизнь армии Александра Македонского». Страница 57

Итак, официально первая Александрия была заложена 25-го числа египетского месяца тиби, то есть 20 января 331 года, незадолго до отбытия царя и его приближенных в оазис Сива. В то время когда псевдо-Каллисфен писал свой «Роман об Александре» (I, 32, 10), то есть 500 лет спустя, эта годовщина все еще отмечалась в местном календаре, приведенном в соответствие юлианскому римскими завоевателями. Вначале выслушали жрецов и прорицателей, поскольку войско сочло плохим предзнаменованием тучи птиц, взлетевших над Мареотидой и набросившихся на мясо и зерна ячменя, усеивавшие алтари и столы в военном лагере. Однако прорицатели сказали, что пеликаны, фламинго, журавли и зимородки в этом случае — добрый знак и возвещают удачу, процветание, многочисленных друзей. Было решено также добиться благосклонности богов земных и подземных, добрых гениев, Agathoi Daimones, являвшихся в виде змей. И посему в нескольких местах были насыпаны небольшие кучки крупы и каши. Из этого двойного ритуала не замедлила родиться легенда. Вот три ее наиболее характерных варианта.

«Существует еще такой рассказ, вполне, по-моему, вероятный. Александр хотел оставить строителям знаки, по которым они и вели бы стену, но у них не было ничего, чем сделать на земле метки. Тогда один из строителей придумал, забрав всю муку, которую воины привезли в бочках, посыпать ею на земле там, где укажет царь, и таким образом описать круг, по которому он рассчитывает обвести город стенами. Над этим случаем задумались прорицатели, особенно же Аристандр из Тельмесса, который во многих случаях правильно предсказывал Александру. Он сказал, что город будет изобиловать всем, в том числе и земными плодами» (Арриан, III, 2, 1–2). «Тут же Александр приказал начертить план города, сообразуясь с характером местности. Под рукой не оказалось мела, и зодчие, взяв ячменной муки, наметили ею на черной земле большую кривую, равномерно стянутую с противоположных сторон прямыми линиями, так что образовалась фигура, напоминающая военный плащ (буквально: хламида). Царь был доволен планировкой, но вдруг, подобно туче, с озера и с реки налетело бесчисленное множество больших и маленьких птиц различных пород и склевало всю муку. Александр был встревожен этим знамением, но ободрился, когда предсказатели разъяснили, что оно значит: основанный им город, объявили они, будет процветать и кормить людей самых различных стран» (Плутарх «Жизнь», 26, 7–10). «Есть предание, что, когда царь, по македонскому обычаю, ячменем обозначил черту будущих стен города, налетели птицы и поклевали ячмень: многими это было истолковано как дурное предзнаменование, но прорицатели разъяснили, что этот город всегда будет убежищем многим чужеземцам и будет снабжать много земель продовольствием» (Квинт Курций, IV, 8, 6).

«Вульгата» или традиционный вариант не менее правдоподобны. Просто она ставит повозку вперед быков, поскольку приношения богам и божественные предсказания обычно предшествуют начертанию линии укреплений. К тому же с чего вдруг болотные птицы, голенастые и длинноклювые, стали бы клевать муку или, согласно некоторым версиям, жидкую мучную кашу, крупу и даже зерна пшеницы, посыпанные якобы вместо мелового порошка? Вероятно, рассказчикам очень хотелось верить в чудо. Этот край не нравился строителям и будущим колонистам. В этом самом январе дул сильный ветер, прилетавший с рифов, где некогда резвились тюлени Морского Старца[54] и дождь лил как из ведра. Между морем и болотом протянулась полоска земли шириной в 3 километра, наводненная змеями и хищными птицами. Около озера на шестнадцатиметровом холме египетские власти некогда поселили местных разбойников в хижинах, возведенных из выброшенных морем обломков. Это была деревня Ракотида. Девять других холмов должны были войти в новый город. Ничего ясного, никакого плана. И, самое главное, никакой питьевой воды в период обмеления Нила, когда питающее его озеро превращается в нездоровое болото. Не на чем замесить муку, тем более что кроме большой дамбы и крепостных стен необходимо построить трое ворот, одни из которых на болоте, а двое других на море, провести улицы, площади, сады, вырыть каналы и создать резервуары для воды, возвести святилища и административные здания. Даже полный энтузиазма герой-основатель, вероятно, выглядел растерянным.

По счастью, прорицатели имели ум, архитекторы — талант, механики — машины, а ремесленники — отвагу. Царь, считавший себя главой жрецов, не терял времени ни на консультацию с местными богами, ни на прочерчивание многих километров улиц и укреплений с помощью муки (обычай, о котором не упоминается ни в Македонии, ни где бы то ни было еще): вероятно, он прошел пешком по дозорному пути, который указал ему глава инженеров Дейнократ, приказав провесить трассу или время от времени вбивать в землю хорошо заметные вехи; он одобрил контуры города в форме развернутого плаща и шахматную планировку, также идею устроить в городе две агоры и зеленые скверы. Он оказал доверие градостроителям, землемерам и бригадирам, а затем исчез в западных песках со свитой всадников и бедуинов. Он вернется в Александрию только после смерти, восемь лет спустя, по воле Птолемея Лага, будущего царя Египта, который ни словом не упомянул в своих «Мемуарах», что для обозначения будущих стен и подкармливания розовых фламинго им требовались мука и крупа.

Разумеется, здесь было еще много работы, причем на долгие годы — чтобы превратить в единый город остров и полоску земли длиной, согласно Страбону (XVIII, 1, 5, р. 793), в 30 стадиев (то есть 5340 метров) и шириной от 7 до 8 стадиев (от 1246 до 1424 метров), то есть площадью около 750 гектаров, огороженный стенами длиной более 15 километров. О конфигурации города, бывшего до Рима и Антиохии столицей Средиземноморья с населением около миллиона жителей, мы почти ничего не знаем, так как сколько-нибудь систематических раскопок здесь проведено не было. Лишь литературные тексты эллинистической эпохи, редкие описания, фрагменты папирусов сообщают, что «македонская хламида» была разбита на квадраты по образцу ионийских городов Смирны, Милета, Приены, Магнезии, Пирея и Олинфа в македонской Халкидике, улицы здесь пересекались под прямыми углами, а позднее появилось множество величественных зданий, вероятно, навеянных египетскими образцами: дворцы, святилища, театр, суд, гимнасии. Ясный план, во всяком случае, позволявший жителям быстро передвигаться от двух ворот на севере до ворот на юге, войскам — маневрировать, а городской внутренней страже — осуществлять контроль. Две главные артерии шириной 29 метров пересекались к северо-востоку от холма Пан — не в центре города, а во впадине к востоку. Они шли вдоль Мезопедия, или большой площади, вокруг которой высились общественные здания. В начале 1260-метровой насыпи, связывавшей остров с берегом, рыночная агора, соединенная с портом, представляла деловой центр города. Целая сеть канализационных труб проходила вдоль такой же сети улиц, достаточно широких, чтобы на них не сталкивались колесницы, всадники и пешеходы. Кроме того, вероятно, после 331 года архитекторы прорыли с севера на юг канал между озером и морем и возвели огромный акведук, доставлявший в город воду из канопского рукава Нила на расстояние 25 километров. Но самым удивительным в глазах чужестранцев оставались огромные крепостные стены, неприступные как снизу, поскольку их окружала вода, так и сверху, поскольку они были двойными, с сотней башен, и возведены из каменных, устойчивых к таранам блоков. Высотой и прочностью они превосходили стены Тира. При Птолемее I они еще не были завершены. В 170 году царь Сирии, имевший метательные машины и великолепные осадные башни, был вынужден ретироваться из-под стен Александрии и признать себя побежденным.

Сколько исследований на тысячу раз перепаханной земле, сколько раскопок с целью спасения, сколько съемок местности и нивелировок было выполнено с тех пор, как Махмуд-эль-Фалаки, астроном вице-короля Египта Исмаил-паши начертил в 1866 году первую «Карту античной Александрии». Самое очевидное, что мы можем из нее извлечь, — это то, что город был разбит на пять округов, имевших свою администрацию и обычаи и обозначавшихся пятью первыми буквами греческого алфавита. Четвертый же округ, на северо-западе, был населен в основном евреями, очень многочисленными в этом эллинистическом городе, начиная с правления Птолемея I. С момента своего основания Александрия являлась настоящим винегретом народов, по выражению Шампольона (письмо от 18 августа 1828 года), поскольку задумывалась, как ворота, открытые для всех товаров, вывозимых из Египта в Средиземное море, как открытая дверь для всех купцов, приезжавших со всех сторон света. «Удобства местоположения Александрии разнообразны. Место омывается двумя морями, с северной стороны Египетским, а с южной болотным озером Мареотидой. Вода из Нила наполняет озеро через множество каналов… по этим каналам совершается более значительное движение товаров, нежели со стороны моря, так что гавань у озера богаче морской. Также и вывоз из Александрии значительнее ввоза» (Страбон, XVII, 2, 7). Но волей своих основателей Александрия прежде, чем стать великим торговым городом, задумывалась многонациональной крепостью. Только что упомянутый Страбон заявляет, что первыми поселенцами города стали жители Ракотиды, деревни на холме (около будущего Серапейона и так называемой колонны Помпея), наемники армии Александра, особенно греческие и союзные контингенты, и, наконец, ветераны. Арриан уточняет: «легко вооруженные солдаты, лучники и агриане», стрелки из высокогорной долины Стримона (III, 4, 4), а Квинт Курций (IV, 8, 5) добавляет, что люди из соседних городов, то есть греческих колоний дельты Нила, в беспорядке эмигрировали в Александрию. Если судить об этом по городам того же типа, построенным во время похода и при Селевкидах, например по Антиохии на Оронте, основанной 22 мая 300 года, очевидной имитации Александрии, это был сложившийся принцип заселения новых городов местными жителями, греками и македонянами и обеспечения их достаточным пространством и относительной свободой на «шахматной доске», чтобы у них не было впечатления жизни в гетто. И не менее очевидно, что за огромные стены первой Александрии предполагался значительный приток иммигрантов, и число первых строителей (10 тысяч человек), включая рабов и женщин, увеличивалось далее в арифметической прогрессии.